Я сделаю тебя своей.

10.

Я проснулась рано, как обычно. Будильник ещё не звенел, и комната была погружена в полумрак. За окном стоял тот самый серый, тянущийся свет, который бывает только утром — когда небо ещё не решилось стать днём, а ночь уже ушла. Где-то наверху тихо капал дождь, и этот глухой стук по крыше был единственным, что напоминало: время всё же идёт.

Я не лежала долго. Не потому что выспалась или чувствовала себя отдохнувшей — просто не было смысла лежать. Не хотелось ничего. Ни думать, ни чувствовать. Поэтому я встала.

Пол был холодным, ледяным. Ступни обожгло, но я уже привыкла к этому — привычная деталь утра, такая же, как умыться или заправить постель. Всё происходило будто само собой. Я двигалась медленно, но точно, не задумываясь: умыться, собрать волосы, натянуть любимый серый свитер — тот самый, который почти не чувствуешь на теле. Он был старым, мягким, и в нём было что-то успокаивающее.

Сегодня в школу идти не нужно. Мама сказала, что можно не торопиться: в полдень у меня встреча с психологом. Она добавила: «Подготовься». Я кивнула тогда, но так и не поняла, что она имела в виду. Как можно подготовиться к разговору, если ты не умеешь говорить о себе?

Я спустилась по лестнице. Ступеньки чуть скрипнули под моим весом. Этот звук был знакомым, родным — он будто жил в стенах. Наш дом вообще был особенным. Не таким, как у других.

Это был двухэтажный дом в городе, но на удивление тихой улице. Вокруг почти не было машин, и людей проходило немного. За окнами — небольшой дворик с клумбами и кустами, за которыми мама ухаживала сама. Иногда казалось, что мы живём в отдельном маленьком мире, спрятанном внутри большого шумного города.

Когда мы только переехали сюда, дом был неухоженным: облупившаяся краска на стенах, трещины на фасаде, покосившаяся крыша. Но мама — она вложила в него душу. Постепенно он стал похож на то, что зовут домом в книгах — местом, с которого начинают жизнь заново. Штукатурка на фасаде выгорела от солнца и стала светлее, как будто смирилась со временем. Крыша, покрытая тёмной черепицей, казалась тяжёлой, но надёжной. У входа — старая лестница с широкими перилами. Когда к ним прикасаешься, от дерева идёт тёплый, немного пыльный запах — как будто касаешься прошлого.

На первом этаже — просторный холл, в котором обычно пусто. Дальше — гостиная. Я люблю туда заглядывать, особенно по утрам, когда мама занята и не смотрит на меня. В гостиной стоит камин — массивный, тёмный, с выложенными кирпичами. Мы редко его зажигаем, но когда огонь всё же появляется, он наполняет комнату каким-то другим светом. Теплом не только тела, но и чего-то внутри. Стены украшены рамками с фотографиями. Мама расставила их по всему дому, как будто старалась заполнить пустоту. В комнате стоит старый деревянный стол — мы собираемся за ним на ужин, но разговоров почти не бывает. Каждый будто занят собой.

Мебель — старая, но удобная. Большие кресла с тканевой обивкой, немного потертые, но уютные. У окна — небольшой столик, на котором почти всегда лежат мои книги. Я приношу их туда сама, оставляю, как след. В глубине дома — кухня. Меньше по размеру, но самая живая часть дома. Там всегда что-то происходит: шипит плита, пахнет завтраком, скрипят стулья. Мама часто готовит что-то полезное — кашу или овощи, хотя иногда позволяет себе испечь булочки. Тогда запах заполняет весь дом, и мне немного легче дышится.

В углу кухни стоит старая плита и чайник, который почти не выключается — он как будто символ того, что мама всё ещё здесь. Рядом с кухней — дверь в комнату, которая вроде бы гостевая, но по факту — кабинет отца. Я не люблю туда заходить. Он всегда там. За столом, в окружении бумаг, с ноутбуком и телефоном. Говорит быстро, почти не замечая, что кто-то рядом. Я была там всего пару раз — и каждый раз чувствовала себя лишней. В этой комнате даже воздух будто другой — тяжёлый, чужой. Его кресло скрипит, полка под тяжестью книг наклонена. Всё там чужое. И я — тоже.

На втором этаже — длинный коридор. Тишина там такая, будто весь этаж забыл, что где-то внизу продолжается жизнь. Моя комната в самом конце. Она не большая, но светлая. Белые стены, белая мебель. Даже кровать — белая, с мягким изголовьем. На ней всегда лежат подушки, которые я сама выбрала. На стенах — постеры. Я когда-то нашла их на чердаке и повесила просто потому, что не хотелось, чтобы стены были пустыми. Это был мой способ заполнить пространство.

Из окна моей комнаты видно улицу, по которой постоянно кто-то идёт или проезжает. Но тут, внутри, всегда тихо. Иногда солнечный свет пробивается сквозь занавески и заливает комнату — тогда всё становится мягким, почти нереальным, как будто время останавливается.

Комната родителей — большая, светлая. У них там окна почти до пола. Они иногда разговаривают, шепчутся по вечерам, думая, что я не слышу. Я слышу. И порой от этого становится ещё тише внутри.

В доме две уборные и ванная — все просторные, аккуратные. Я часто захожу туда не просто по делу, а чтобы просто побыть одной. Спрятаться. Закрыть за собой дверь, чтобы хотя бы на пару минут не чувствовать пустоту, которая растекается по всему дому, как туман. Там, в этих маленьких пространствах, тишина не пугает. В ней легче прятаться от себя.

Я не могу сказать, что дом плохой. Нет. Он уютный. Он тёплый. Но в нём всё равно чего-то не хватает. И это не про мебель, не про цвет стен или полки. Это что-то глубже. Что-то, чего нельзя потрогать. То, что делает дом по-настоящему живым. Или... делает тебя живым внутри него.

А пока я просто хожу по нему. Молча. В сером свитере. С тихими шагами.

Мама окликнула меня, когда я спустилась вниз. Её голос был спокойный, но в нём всё же чувствовалась легкая настороженность, как всегда, когда ей нужно было что-то сказать, но она не знала, как именно. Иногда мне казалось, что она хочет, чтобы всё было хорошо, но сама не верит, что всё может быть нормально.