Я сделаю тебя своей.

12.

Я так и не спала. Не смогла.

После этой ночи что-то внутри будто перекосилось, сместилось с привычных осей. Даже знакомые очертания — чердак, небо, темнота — казались теперь чужими, будто я смотрела на них сквозь стекло, затуманенное собственными мыслями. Я долго сидела на крыше, укутанная в плед, словно пыталась спрятаться не от холода, а от самой себя. Но холод оказался терпеливее. Он подкрадывался медленно, проникал сквозь ткань, обжигал кожу и вместе с этим приносил какую-то тревожную, гулкую тишину.

Он ушёл. Но вместо пустоты оставил во мне странное, тяжёлое послевкусие — не боль, не обида, а ощущение, будто внутри что-то сдвинулось. Мягкость. Смущающая, неуместная, пугающе тёплая.

Я не привыкла к нему таким.

Не колким. Не насмешливым.

Он просто был. Рядом. Словно этого и было достаточно. Его слова не цепляли, а касались. Тихие, почти невесомые, как и тот поцелуй — слишком лёгкий, чтобы быть настоящим, и слишком настоящим, чтобы забыться.

Сон после этого казался чем-то невозможным.

Я боялась закрыть глаза — вдруг снова увижу его взгляд, в котором промелькнуло нечто, чего я не хотела видеть. Или, наоборот, слишком хотела.

На кровать я вернулась около пяти. Но не легла. Села на край и просто сидела, пока комната постепенно наполнялась звуками просыпающегося мира. Шорох ветра, еле слышное поскрипывание пола, как будто всё жило отдельно от меня.

Когда за окном начало светать, стало только хуже.

Тело ныло — тупо, вязко, тянуще. Лопатки ломило, виски сдавливало туманом, в груди поселилась слабость, похожая на лёгкий озноб. Я простыла. Конечно. После ночи на крыше, промозглой и ветреной, было бы странно не простыть.

И всё же мне было всё равно.

Физическая боль не могла заглушить то странное, что бродило внутри и никак не находило выхода.

Я встала. Машинально, будто кто-то управлял мной извне. Начала собираться, как это бывало в сотни других утр. Но каждое движение давалось тяжело — расческа упала из рук, носки снова оказались не в паре, свитер показался одновременно душным и слишком тонким. Всё раздражало. Или нет — не раздражало. Просто не имело смысла.

Лёд воды в умывальнике обжёг кожу. Я вздрогнула, машинально умылась и посмотрела в зеркало.

Отражение — почти чужое. Бледность, опухшие глаза, синяки под ними, покрасневший нос. Волосы спутаны, губы треснуты. Но всё это не пугало. Скорее, подтверждало — да, что-то изменилось.

— Ну и вид у тебя, — прошептала я. Тихо. Без укора, просто констатация.

Я вышла из ванной, всё ещё ощущая остатки ледяной воды на щеках, как будто это могло удержать от полного распада.

Дом молчал. Даже слишком. Мама, обычно просыпавшаяся первой, суетящаяся, шумная, сегодня спала. Это казалось странным. Неестественным. Как будто мир нарочно приостановился, дав мне немного форы — перед чем-то большим.

Я прошла по коридору медленно, почти неслышно. Не хотела будить никого. Это утро было другим. Медленным, глухим. В нём не было спешки, не было привычного напряжения. Оно тянулось, как замёрзшее молоко, как дыхание перед падением.

И мне не хотелось торопиться.

На кухне было теплее, чем в комнате. Воздух хранил остатки вчерашнего тепла, будто кто-то только что ушёл, оставив за собой дыхание. Я медленно открыла холодильник. Взгляд скользнул по полкам: сыр, молоко, огурцы, пакет с надорванной краюшкой хлеба. Но всё это казалось каким-то чужим. Без запаха. Без смысла. Еда превратилась в ритуал — не для удовольствия, а для того, чтобы тело не отключилось.

Я поставила чайник. Движения были механическими, как будто управлялись не мной. Хлеб. Яйцо. Сковорода. Яичница получилась недожаренной, слишком мягкой, с нерасплавленным белком. Но я всё равно ела. Медленно. Вкус не ощущался — будто не существовало рецепторов. Только челюсти, выполняющие задачу. Это было не про голод. Это было про выживание. Про попытку сохранить что-то в себе, хотя бы функцию.

Когда я допивала чай, уже остывший, заметила, как тело снова начало подрагивать. Холод крался незаметно, мягко, как вода, проникающая под одежду. Он забирался под кожу, в мышцы, в кости. И только когда пальцы стали деревянными, а плечи покрылись мурашками, я поняла: я всё ещё не согрелась. Даже после еды. Даже после тепла кухни.

Я поднялась. Медленно, будто с трудом преодолевая земное притяжение. Пошла в комнату — не думая зачем. Просто шла. Просто двигалась, будто кто-то невидимый тянул за ниточку.

Шкаф. Я распахнула его, даже не задумываясь. Рука сразу нащупала знакомую ткань — синяя кофта. Та самая, что он оставил. Подарил. Даниэль. Я не хотела думать о нём. Не хотела — но уже думала.

Я поднесла её к лицу. Запаха почти не осталось, только еле уловимая нота чего-то спокойного. Не его — скорее, воспоминание о нём. Я натянула кофту через голову, и она мягко обняла меня, как будто защищая. На секунду стало действительно теплее. По крайней мере, снаружи. Внутри же всё оставалось прежним — звенящая пустота, тревожное эхо ночи.

Луна, крыша, голос. Поцелуй. Такой лёгкий, как ветер, и такой острый, как игла. Рома. Я резко закрыла шкаф. Почему снова они? Почему, стоит только мыслимому теплу проскользнуть сквозь ткань, воспоминания тут же обрушиваются?

Они оба — как след в снегу. Стоит чуть потеплеть — и всё тает, но не исчезает. Я между ними. Не в действиях, не в словах — в памяти, в ощущениях. Один был резким, с насмешкой. Другой — тихим и терпеливым. А я — потерянная. Стою между двумя полюсами и не знаю, в какую сторону тянет сильнее.

В зеркале — чужое лицо. Бледное, с запавшими глазами и синяками под ними. Волосы растрёпаны, губы почти бесцветны. Но, странным образом, в этом лице было что-то новое. Не живое — нет. Скорее, пробуждающееся. Как земля под первым снегом, ещё не уверенная — весна это или зима.