Я сделаю тебя своей.

13.

— Вера, ты чего такая тихая с утра? — голос мамы звучал мягко, но в нём всё равно слышалась настороженность, словно она пыталась нащупать в моём молчании то, что я упорно прятала. Она поставила передо мной чашку чая — тёмного, крепкого, как я люблю, с еле уловимым ароматом бергамота. Я подтянула её ближе, и в отражении чайной глади увидела своё лицо — бледное, с синеватым налётом под глазами, будто я всю ночь не спала, хотя, скорее всего, так и было. Губы побледнели, щеки ввалились — взгляд словно проваливался внутрь.

— Ничего... Кхм. Мам... — я попыталась задать вопрос, но слова застряли в горле, как будто сами передумали выходить наружу. Я быстро сделала глоток чая — он оказался чуть горячее, чем надо, и обжёг язык, но зато дал передышку. Я надеялась, что мама отвлечётся, но когда подняла глаза, увидела, как она, не отрываясь, смотрит на меня. Её взгляд был не просто вопросом, а чем-то большим, внимательным, осторожным, и от этого стало неуютно.

— Что, Верунь? — Ложка, которую я только что достала из чашки, выскользнула из пальцев и со звоном ударилась о стол. Я вздрогнула. «Верунь». Меня так не называли. Никогда.

— Что такое? — мама оглянулась, словно я указывала на что-то странное в ней. Она явно не поняла, почему меня так задело это слово.

— Ты меня так никогда не звала, — проговорила я, щурясь.

— Ну... вырвалось, — мама пожала плечами. — Просто ты такая... не знаю, растерянней обычного. Я испугалась.

— Всё нормально. Спасибо за чай. — Я уже поднялась из-за стола, но голос мамы снова заставил остановиться.

— Ты ведь ничего не съела. Только глоток чая. Сядь, поешь нормально, Вер. Не надо так.

Я обречённо вздохнула и снова села, кинув взгляд на окна. Они были запотевшими — с улицы моросил дождь, редкими каплями стекая по стеклу, будто чьи-то медленные слёзы.

— Ну что ж, — мама щёлкнула пальцем мне по носу. — Если ничего не помогает, пора доставать тяжёлую артиллерию.

Она потянулась к верхней полке над плитой, привстала на носки, пошарила рукой, и я сразу поняла, что именно она ищет.

— Серьёзно? — я подняла брови.

— Ага, — она кивнула, доставая жестяную коробку с выцветшим рисунком девочки на качелях. — Запас на экстренный случай.

Я узнала её сразу. Металлическая крышка слегка погнулась с одного края, рисунок выцвел, но всё было до боли знакомо. Мама поставила коробку на стол, подцепила ногтем крышку и открыла.

Сразу потянуло запахом детства — сливочным и ванильным. Чуть тепла, чуть сладости и чего-то домашнего. Не приторно, а тонко и мягко. Запах сразу врезался в нос и будто зацепил что-то очень старое и живое внутри.

— Сколько лет им? — спросила я, не отрывая взгляда от содержимого.

— Меньше, чем кажется, — хмыкнула мама. — Я нашла их в том магазине, где ты когда-то за медвежат готова была душу дьяволу продать. Срок нормальный. Пробуй.

Я взяла печенье — овальное и золотистое, чуть подрумяненное. С краю посыпано сахаром, а в центре был выведен узор в виде цветочка. Я сделала небольшой укус. Оно было хрустящим, но не сухим. Ломким и нежным. Сливочный вкус сразу растекся по нёбу, ваниль догнала чуть позже, мягким послевкусием.

— Те самые, — сказала я с полным ртом. — Прямо как тогда.

Во мне проснулся детский восторг, и я проглотила всю оставшуюся часть печеньки.

— Я знала, что они сработают, — мама села напротив, налила себе чай, достала одно печенье и поднесла к губам. — Когда тебе было семь, ты могла за них убить. Серьёзно.

— Я могла, — усмехнулась я, беря второе. На этот раз медвежонок. Маленький, округлый, с сахарными лапками. — Помнишь, я прятала их под подушку?

— Помню. Потом вся подушка была в крошках, а ты делала вид, что не знаешь, откуда они.

Мы рассмеялись. Чай был крепким, немного горьковатым, и идеально уравновешивал сладость. Я поднесла чай к губам, сделала глоток, и тут же повторно обожгла язык, поставив чашку обратно.

— Мам... — я тихо сказала, держа руки на коленях, глядя на их нервные движения. — А если ты знаешь, что хочешь быть рядом с человеком... ну, с парнем, и вроде бы он тоже не против, но есть кто-то, кто всегда мешает. Говорит такие вещи, после которых дышать тяжело, а на сердце — камень.

Мама замерла, продолжая протирать стол. Она обернулась и посмотрела на меня, не сразу отвечая. В её взгляде не было суеты, только глубокое внимание, словно она смотрела прямо в душу. Я почувствовала, как этот взгляд проникает, и это заставило меня поежиться.

— Ты говоришь про себя, да? — спросила мама, и её голос был ровным, без лишней мягкости. Словно она точно знала, что я боюсь. Это был не вопрос, а скорее утверждение. Я молча кивнула, и она продолжила:

— Тебе нравится этот парень?

Я не сразу ответила, и мама снова обернулась, в её руках была тарелка, и она продолжала мыть её, не торопясь. Голос её стал немного мягче, но в нём всё равно оставалась какая-то строгость. Наконец-то я заговорила:

— Я не знаю.

— А ты ему? — Мама взяла в руки новую тарелку, и стала её мыть. Я вздохнула и пожала плечами.

— Он... иногда смотрит на меня так, будто что-то хочет сказать, но всё равно молчит. Я не могу понять, что именно. Он как будто... как будто думает, что я ему не безразлична. Он говорит вещи, которые не говорят просто так. И делает такие мелочи, которые мне... важны. Но... но это всё как будто в воздухе, без конкретики. Может быть, я всё себе выдумала. Просто в последнее время... всё путается.

Мама наклонилась и поставила тарелку на сушилку. Затем она вернулась к раковине и начала вытирать её. Я заметила, что она не спешила с ответом. Она всегда давала время подумать, давая пространство для моих слов.