Я - собака Диоген

13. ЛЕЧЕНИЕ ГРЕКА-ФИЛОСОФА

СОКРАТ: Что ж, а раньше не знал ты, что боги они?

Как богов их не чтил и не славил?

СТРЕПСИАД: Видит Зевс, и не думал.

Считал их росой и туманом и слякотью мокрой.

СОКРАТ: Видит Зевс, ошибался ты.

Знай же теперь: это вот кто питает ученых,

И врачей, и гадателей, франтов в кудряшках,

с перстеньками на крашеных пальцах,

голосистых искусников в круглых хорах,

описателей высей надзвездных;

вот кто кормит бездельников праздных,

а те прославляют их в песнях надутых.

Аристофан (450—380 гг. до н. э.) "Облака"

В клинике медицинского института, куда попал Грек-философ весьма необычным образом, его безмятежная жизнь закончилась. Очнувшись в большой палате, заставленной больничными койками, он почувствовал некоторую растерянность и тут же впал в угнетенное состояние духа, потому как пуще всего в жизни терпеть не мог бараков, общежитий, общественных туалетов и столовых, а также больничных палат. Он испытывал повышенное раздражение еще оттого, что рядом слева храпел сосед, а на койке справа лежачий больной испражнялся в "утку". Грек-философ вообще избегал большого скопления народа, стоило ему перейти улицу, по которой двигалась колонна демонстрантов, как вмиг налетала милиция, и ему доставалось по голове дубинкой, или зайти на рынок, как тут же обрушивалась крыша все на ту же несчастную голову. Поэтому-то в его сердце всегда гнездился патологический страх перед толпой. Но вскоре он немного пообвык и все вокруг стал воспринимать с тупым стоицизмом. Он сознавал, что ему отсюда никуда не деться, пока его не выпустят, и постарался опять обрести свой внутренний мир. Но, как только он погрузился в свои возвышенные духовные сферы, к нему подошла медсестра, чтобы поставить в ягодичную мышцу укол. После наспех зашитого пореза на анатомическом столе в его кровь попало заражение, возможно, трупный яд его предшественника, отчего у него время от времени поднималась температура. Медсестра со шприцом в руке похлопала его по ягодичной мышце, улыбнулась и сказала:

– Расслабьтесь, я вам больно не сделаю.

То ли от укола, то ли от прикосновения ее рук Грек-философ вдруг ощутил, как по всему его телу растекается тепло. Девушка явно обладала каким-то скрытым очарованием. От ее улыбки исходил свет, когда же она смеялась или шутила, то вся палата озарялась каким-то радостным сиянием. Они разговорились. Девушка сказала, что работает в клинической больнице всего два месяца в надежде сдать экзамены и поступить в медицинский институт. Грек-философ рассказал ей о своей работе и пообещал помочь с овладением латынью, так необходимой в медицине. Когда молодая девушка отошла от его кровати, философ готов был вскочить на ноги, и угорело носиться по всей больнице. На следующий день он с утра поджидал ее снова, но пришла другая медсестра, с такими проникновенными карими глазами, что бедный доктор философии вмиг забыл о той, с кем ему предстояло заниматься языком древних римлян. Она осталась дежурить на ночь, и, проходя мимо ее ночного столика в туалет, Грек-философ обнаружил девушку, склонившуюся над томиком Шекспира. "Король Лир", "Ромео и Джульетта", "Отелло" разом пронеслись в его голове, пока он сидел на туалетном стульчике, и от этих воспоминаний в его душе вдруг возник тот же вихрь страстей, пережитых когда-то героями произведений великого автора. Его вдруг охватила такая, мефистофельская буря чувств, что он едва поднялся с толчка. Подойдя к кареокой красавице, он попросил ее измерить ему давление. Девушка отложила в сторону книгу, взяла прибор и исполнила его просьбу. От показания цифрового сфигмоманометра карие глаза девушки стали еще больше. Сердце Грека-философа частило до двухсот пятидесяти ударов в минуту.

– Что с вами? – воскликнула встревоженная девушка. – Я ни разу не встречала человека с таким биением сердца. Подождите, я сейчас вызову дежурного врача.

– Не надо никакого врача, – остановил ее Грек-философ. – Если вы немного поговорите со мной, то сердце само собой успокоится.

С этой медсестрой Грек-философ проболтал всю ночь почти до рассвета.

С этого времени у философа начался самый хмельной период его земного существования. Каждый день в хирургическом отделении сменялись или появлялись новые очаровательные создания, которых он пытался закадрить. В любовном угаре пролетали дни и ночи, самые счастливые в его жизни. Он чувствовал, что перед ним вдруг распахнулось окно в прекрасный мир любовной страсти и неземной неги, о котором он раньше знал только из древнегреческих источников. Нельзя сказать, что он никогда не соприкасался с этим миром. Нет, у него были любовницы среди студенток его педагогической академии, но, имея ревнивую жену, он часто пытался обойти этот мир стороной. Здесь же, в студенческой клинической больнице, он был защищен от семейных скандалов и подозрений, потому что никто не знал о его местонахождении. Жена сбилась с ног в поисках его по моргам и КПЗ города. Он не хотел ни видеть ее, ни подавать о себе никаких вестей. Он как будто сорвался с места, соскользнув с рельсов семейной жизни, и понесся на всех парах к своему иллюзорному счастью, дающему чувство наполненной гармонии.

Катастрофа на центральном рынке дала пробоину ниже ватерлинии его вяло идущему кораблю, перегруженному античной философией и семейной скукой, и в глубинные трюмы его души вдруг хлынул мощный поток реальной жизни, захвативший его настолько, что он забыл обо всем на свете: о доме, академии, своих студентах, друзьях и книгах. Ему захотелось вдруг наполнить свои паруса, неважно, каким ветром и унестись на тонущем корабле, тоже неважно, куда: в небесные дали или в пучину океана. Как это было необычно, ловить на лету руку прекрасной незнакомки и подносить ее к своим губам. Как это было ново – отпустить все тормоза и говорить и делать все, что чувствуешь и хочешь, выкинуть из головы всякие идеалы, покончить с пустым времяпровождением, таким как уединенное созерцание, носиться на гребне волн своих чувств в бушующем море страсти, упиваться наслаждением, прильнув губами к плечу той, которая утром ничего даже не знала о его существовании. Уж эти мне девушки, они олицетворяли собой саму современность. Вот это была свобода! И какое опьянение от такого поворота судьбы! Подобное обострение чувств случается, вероятно, тогда, когда жизнь неожиданно делает поворот в сторону и удаляется от неминуемой пропасти смерти.