Я - собака Диоген

15. ТОРГОВЕЦ ДУШ БОГ АМОН

ЭВРИПИД: Несчастный, и меня оставишь ты средь мертвых?

ДИОНИС: Кто знает: наша жизнь не есть пи смерть, дыхание —

Обед, а сон наш то же, что и одеяло?

Аристофан (450—380 гг. до н. э.) "Лягушки"

Баранеголовый бог Амон сидел на паперти Крестовоздвиженской церкви с протянутой рукой и несколько дней подряд успешно набивал свои карманы деньгами. Он уже не сомневался, что попрошайничество намного прибыльнее игры в карты. Прихожане подавали милостыню щедро, не скупились. Божий храм всегда был полон народу. После того как обвалилась крыша центрального рынка, и погибло не менее четырех сотен человек, люди проявили особый интерес к религии. Затем выброс в атмосферу вредных газов на химическом комбинате, принесенный ветром из соседнего города, унес еще сто пятьдесят жизней. Отпевание покойников проходило в храме каждый день при полном стечении народа. В этом городе люди мерли как мухи, поэтому и заботились о своей душе. Они не вникали в разные духовные премудрости и тонкости теологической казуистики, не обладали глубокими религиозными познаниями, просто шли в церковь и платили попам деньги, надеясь, что купили себе индульгенцию, своего рода невидимый билет на экспресс, способный унести их в любую минуту прямой дорогой в рай, о котором они тоже имели смутное представление, и просто считали, что, раз это неизбежно, то там-то уж их обязательно будет ждать самое достойное место. Амону было смешно видеть эти суеверные заблуждения, уж ему-то было известно, что ожидало этих наивных простаков после их смерти. К тому же попы, не читавшие "Книги мертвых", и сами не разбирались в том, что проповедовали. С презрением получая от прихожан деньги, баранеголовый бог почти смеялся им в лицо. Сидя с утра до вечера, он канючил свое неизменное:

– Подайте, Христа ради.

И подавали. За спасение своей души народ готов был продать последнюю свою рубашку с тела и заплатить звонкой монетой. Этот глупый темный забитый народ, надеялся всем скопом попасть в рай, созданный специально на небе для избранных персон. Власти относились терпимо к религии, потому что она нужна была им, как воздух. Обкрадывая народ, правительство любое свое предприятие выдавало с помощью церкви за богоугодное дело вплоть до развязывания войны. Обставляя с пышной помпезностью, оно освящало в церквях свои мероприятия под звон колоколов. Церковь избегала ссор с правительством, потому что зарабатывала на нем огромные деньги. Кое-кто из неподкупных умов в городе, вроде Грека-философа и Нивоса Родефа, глядя на это стяжательство, поговаривал: "Рука руку моет". Но в основном мало кто задумывался над тем, что творилось в стране, каждый пытался решить свои проблемы в одиночку. Ученые молчаливо смотрели на Великое Ограбление народа, не проявляя никакой реакции по поводу спекуляции церкви с человеческими душами, они полностью отдали это прибыльное дело на откуп религии, хотя в своих кругах вера в спасение души ими считалась абсурдной, но публично по этому вопросу не делалось никаких заявлений. Поэтому народ был предоставлен сам себе, чтобы разобраться и решить – обладает он вечной душой или нет. Уже давно никто не устраивал никаких дискуссий по этому поводу. Кругом царили тишь, гладь да божья благодать. Священники, разжиревшие на суеверии народа, все больше жадничали, хапали все, что текло им в руки, урезывая свои расходы на благотворительность. L'appetit vient en mangent, как говорили французы. Епископ в целях экономии закрыл свою единственную в городе столовую для нищих. Разъезжая на "мерседесе" по городу, он наносил визиты Very Impotent Person, учил иностранные языки, совершал поездки за границу со своими любовницами как частное лицо. А люди все шли в церковь и несли свои последние рубли. Амон, видя все это, посмеивался в душе и забирал их последние копейки. Он настолько к этому привык, что вошел во вкус стяжательства, охватившего церковную братию. Стоя у врат церкви, он как бы получал своеобразную мзду за вход и выход, и кто ему не платил, у того он похищал душу. Как говорят французы: "Аппетит приходит во время еды". На вырученные от попрошайничества деньги он снял одно подвальное помещение и превратил его в маленький магазинчик, где и торговал похищенными душами, помещенными в стеклянные банки. По четным дням он стоял на паперти, по нечетным – торговал в своем магазине. Его дела пошли в гору. Но жадность его охватывала все больше. Ему нужно было разрываться между двумя своими предприятиями: торговлей и попрошайничеством, которое, кстати, приносило дохода больше в несколько раз, чем прибыль от магазина. Не имея возможности найти доверенное лицо, кому можно было бы поручить такое важное дело, как торговлю живыми душами, и зная природу людей, он боялся нанять приказчика в магазин, который будет его надувать, продавая товар дороже установленной им цены и присваивая часть выручки себе. В такие дни, когда ему приходилось стоять за прилавком, Амон не находил себе места, его так и тянуло к церкви, где уплывали большие денежки. В его магазин захаживали разные субъекты, в основном из интеллигенции. Осматривая банки с живым товаром, выстроенным в ряд на полках с приклеенными этикетками: "Мясник", "Уборщица", "Просто старуха", они протирали очки, морщили носы и спрашивали, когда поступят в продажу души философов, поэтов и писателей, которые котировались у них очень высоко. Амон только разводил руками, и его охватывало еще большее желание оказаться на паперти.

Интеллигенты пытались завязать с ним разговоры, и это было для бедного бога своеобразной духовной компенсацией за потерянные деньги. Обычно, начиная беседу, они спрашивали его:

– Откуда вы берете живые души? Допустим, мы знаем, откуда Чичиков у Гоголя брал мертвые души, но вот живые души еще никто никогда в России до вас не продавал.

При этих словах баранеголовый Амон делал добродушное лицо и, не моргнув глазом, врал:

– Мне их ангелы доставляют свеженькими прямо с небес.

– Они, что же, их там хватают прямо в раю? – удивлялись покупатели.