Я – табу для дракона, или Монстры вместо игрушек

23

Буду честной: я и в прежнем, на Земле, не знала.

Сирота, выросшая в приюте и мечтающая о семье, я годами искала свое место.

Не нашла. Мне не везло на родственные души.

Тоска и безнадега отступали, лишь когда помогала другим. Не останавливало даже то, что волонтерам приходилось рисковать жизнью, чтобы привезти продукты и лекарства в горячую точку, и мне не раз доставалось.

Впервые я увидела внучку темника, когда нашу машину задело взрывом...

Новорожденная малышка молчала.

Молодой светловолосый мужчина в зеленом халате, похожем на кимоно, медленно водил над нею светящимся багровым кристаллом. Низенький, благообразный толстяк в серой хламиде, подпоясанной вышитым серебром поясом, стоял рядом с колыбелью и, что-то бормоча заунывное, размахивал пухлыми руками. В такт его энергичным жестам на груди подскакивал серебристый кулон в виде спиралевидного узла.

Третий мужчина, хмурый, седой и при этом статный и властный, как офицер, держал за руку красивую шатенку лет двадцати. В ее зеленых, влажно блестевших глазах надежда боролась со страхом.

Младенец лежал неподвижно в раскрытых пеленках, ручки и ножки расслаблены, взгляд расфокусирован, словно не видел ничего, дыхание ровное, слабое.

Ни на кого не глядя, девушка удрученно прошептала:

— Лисса как кукла, ничего не просит, даже когда нужно сменить пеленки.

— Я не вижу хворей, — заявил молодой врачеватель, пряча кристалл в карман. — Ваша дочь абсолютно здорова, все показатели в норме. Если хотите, я продолжу исследовать ее состояние, но мне необходимо достать другие артефакты.

Он низко поклонился и поспешно вышел из комнаты.

Хм… У меня стойкое ощущение, что он, в испуге соврав, сбежал и не вернется.

— Лисса не плачет, папа. Тишина страшит… лучше бы кричала! — продолжала шептать девушка.

Свободной рукой она неравно мяла край темно-синего платья.

Чудной покрой наряда, как и у черного костюма ее отца: много вычурной вышивки и блестящих камней. Ненастоящих, разумеется? В комнате, заставленной изысканной мебелью из темно-коричневого дерева, горел настоящий камин. Пахло сладко… Горели яблоневые дрова?..

Что, вообще, происходит? Съемки исторического фильма? Какого-то специфического шоу? Только я каким боком здесь?!

Мысль улетучилась, скользнув по краю сознания.

Седовласый молчал, напряженно следя за толстяком в сером балахоне.

— Моя дочь ведь просто спит, да? — не выдержала девушка мук тишиной.

Толстяк отошел от колыбели.

— Что скажете, благой Завдей? — спросила молодая мать, стискивая кончик распушившейся шоколадной косы.

Коснувшись медальона на груди, толстяк осторожно произнес:

— Богиня Дис не может благословить вашу дочь.

— Почему?! — ужаснулась девушка.

— Ваша дочь не здесь, — продолжил толстяк опасливо. — Тело здесь, а она — нет. Пустой дом.

— Это как? — растерялась молодая мать. — Благой Завдей, я не понимаю вас!

— Пути Дис неисповедимы!

Дед младенца повелительного рявкнул:

— Пошел вон!

Обида на миг исказила лицо толстяка. Подчеркнуто низко поклонившись, он холодно произнес:

— Как пожелаете, темник Филитано.

Уже на пороге, он вкрадчиво добавил:

— Дом… он не может быть долго пустым.

Плачущая над колыбелью девушка не услышала, а вот седовласый мужчина вздрогнул и с угрозой процедил сквозь зубы:

— Ты ошибся, жрец, и лучше тебе об этом молчать!

Нарочито громко хлопнула дверь, девушка зябко обхватила себя за плечи.

— Что дальше, папа? К кому обращаться теперь?

— Милая, тебе нужно поспать, а я посижу возле Лиссы. Хорошо?

Всхлипнув, девушка жалобно произнесла:

— Папа, я уже потеряла Владарка и не переживу, если с дочерью что-то... Это так несправедливо!

Ее боль был настолько сильной, что эхом отозвалась во мне. Материнское горе — самое пронзительное, невыносимо жгущее даже посторонних.

— Приляг, милая.

Седовласый мягко подтолкнул дочь к кровати, застеленной шелковым покрывалом цвета крови.

— Ты не оправилась после рождения Лиссы, поспи.

Он коснулся плеча дочери, и с его пальцев хлынуло серебристое облако.

— Зачем? — с обидой прошептала девушка и рухнула на кровать. — Я и сама усну...

— Как же, уснешь, — по-доброму заворчал мужчина и прикрыл меховым пледом мгновенно уснувшую дочь.

Подойдя к колыбели, вздохнул:

— Что ж, раз проклятие подействовало, придется тебя позвать, внучка.

Он взял ребенка на руки осторожно, немного неловко, и понес в другую комнату.