Я тебе изменил, родная

1

Катя

— Стас, я так больше не могу, — женский всхлип, доносящий со стороны кухни, заставил меня резко замереть на месте.

Марина? Почему она здесь в такой поздний час? И почему плачет?

В ее словах читалась боль и слезы, которые она едва сдерживала. Казалось, будто еще секунда, и она сломается.

Еще ничего не зная, я испытывала к ней сочувствие.

Марина совсем недавно работает у нас няней для Элины, но за такой короткий промежуток времени зарекомендовала себя как хорошего специалиста. Да и наша дочь к ней тянется. Это было сто решающим фактором в выборе той, кто будет рядом с малышкой.

Элина как-то сразу к ней потянулась, будто очень давно ее знает. И если бы не то, что я впервые вижу эту девушку, то подумала, что они виделись. И не раз.

Но этого, конечно, никак не может быть. Просто у меня разыгралось воображение. Вот и все. Придумала то, чего не существует.

И все же я не понимала, что она здесь делала.

У нее сегодня выходной, а с малышкой сидел Стас, мне же пришлось отлучиться на пару часов. Но из-за ужасных пробок в центре я задержалась. Поэтому и приехала так поздно.

Мой взгляд скользнул по руке на часы, которые показывали восемь часов вечера.

В такое время по гостям не ходят. Может, что-то плохое случилось? Поэтому она здесь. Потому что другого варианта я не нахожу, почему Марина здесь.

Внутри все сжалось в тугой комок из нервов, сильнее заставляя меня напрячься. Нехорошее предчувствие обвило мое сердце, заставляя приоткрыть рот в спасительном глотке воздуха, которого вдруг резко стало не хватать.

Я совершила движение вперед, будто неоперенный птенец, делавший свой первый шаг в новую жизнь. Мое чутье подсказывало мне, что все, что я услышу, не понравится мне. И даже больше. Но я все же шагнула.

Глаза боятся, а ноги все равно делают.

Прижимая руку к быстро колотящемуся сердцу в груди, я прислушалась, но голоса были совсем тихими, словно они были заговорщиками, которые задумали что-то нехорошее.

Я шагнула ближе, стараясь быть как можно незаметнее. Ведь если меня увидят, то я не узнаю, о чем в разговоре идет речь. Но чувствовала, что это нужно. Узнать. Буквально жизненно необходимо.

Ох, как же я ошибалась. Но плакать буду позже, а пока как можно аккуратней выглянула из-за угла и наткнулась на картину, от которой стало неприятно. Мой муж стоял очень близко к нашей няне. Между ними едва проскальзывал просвет.

— Успокойся, Марина. Сейчас не время.

— Я два года жду, Стас! — приглушенно вскрикивает она. — Я устала! Я хочу взять ее на руки, прижать к себе и назвать дочерью. Своей дочерью!

Я нахмурилась сильнее, не понимая... О ком она говорит? Кого называет своей дочерью?

— Не истери, Элину разбудишь, — цыкнул на нее мой муж. — А вдруг Катя вернется и услышит этот разговор.

— Да мне все равно. Пускай слышит и знает, что все эти два года растила мою дочь. Мою!

От злости в ее словах, в голосе я вздрогнула. С губ сорвался отчаянный вскрик, рука взметнулась вверх, чтобы прикрыть рот. Вот только уже поздно, они заметили меня.

Две пары глаз повернулись в мою сторону и смотрели на меня. Стас — с шоком и страхом в глазах, а Марина — со злостью, даже ненавистью, что сбила меня с толку. Отчего я шагнула назад.

— Катя? — это мой муж, но я не смотрела на него.

Все мое внимание было сосредоточено на девушке, стоявшей передо мной и уверенно говорящей, что Элина — ее дочь?

Нет! Это какой-то бред.

Я резко покачала головой, всеми силами желая, чтобы все это было сном. Кошмаром, а не жестокой явью, которая разобьет меня на части.

Я сама вынашивала девять месяцев Элину. Мою маленькую сладкую булочку. Я ее рожала почти двенадцать часов. Я ухаживала за ней: просыпалась посреди ночи по несколько раз, дабы накормить малышку. Когда у нее начали резаться зубки, я не спала. Я укачивала ее на своих руках. Я!

У нее мои глаза. Моя улыбка. Она моя точная копия.

Все, что говорит эта женщина... Все это неправда.

— Она моя, — тихо прохрипела я. А после сделала шаг вперед и более яростно произнесла: — Элина — моя дочь!

— Нет, — ее взгляд вспыхнул ненавистью. — Она моя. А твоя умерла.