Я теперь Мама?

Глава 5. Какой еще к черту приют?

— Элизабет! Вы чуть не убили ребенка!!!

Вот это обвинение!!!

Аж глаза на лоб!

Кто она такая, чтобы так про меня…

Смотрю на нее так зло, как только умею. Мне кажется у меня из глаз сейчас пойдут искры…

Выдыхаю.

Пока не время рвать и метать. Тысячу раз себе говорила, что все верные решения принимаются взвешенно и точно не на эмоциях…

Вдох. Выдох.

Надо успокоиться чего бы то мне это ни стоило…

Так…

Значит, я Элизабет… Что же, сходится. Раньше я была Лизой.

Противная баба орет что-то еще, прислушиваюсь, на всякий случай. До меня долетает злобное, клокочущее:

— Доверять детей вам нельзя! Вы болеете! Идите в дом!

Этой женщине явно тут не место.

Надо выпроводить ее подальше. Но не сейчас…

Нужно все разузнать… Но как?

Уж точно не прямо спрашивать.

Закусываю губу в раздумьях, но ее окрик снова долетает до меня:

— Вы меня слышите?

Ребенок хнычет, беру ее на руки, дочь послушно меня подгоняет:

— Мама-мама, Хелена опять ругается…

Шепотом на ушко спрашиваю:

— А Хелена… это няня?

— Няня.

— Давно она у нас?

Малышка мотает головой из стороны в сторону. Ясно, значит, нет.

— А Ленни сколько лет?

Ребенок смотрит на меня вполне обычно, совсем не удивленно, и отвечает, показывая пальцы: пять на одной ладошке и четыре на другой.

Значит, девять. А выглядит таким большим… Взрослый не по годам!. Тут же на ум приходит, что дети взрослеют раньше вовсе не от хорошей жизни, но я гоню эту мысль от себя.

С моими детьми не так!

Я сделаю все, чтобы они жили хорошо. Не зря же я тут оказалась…

— Иду-иду, — отвечаю склочной незнакомой бабе, поддерживаю плед на озябших плечах, держу крепко малышку и бреду к дому.

***

Иду-иду, — словно эхом звучат слова мужа, которые он сказал на нашу с ним годовщину. Мы вместе тогда были шесть лет. Я сделала ему сюрприз:

— Милый…

Я позвала его в туалет, он у нас совмещенный с ванной. Выключила там свет, зажгла свечи, взбила пену с ароматом ванили из бомбочки-шарика…

— Иду-иду…

Я в предвкушении ждала, как он зайдет и мы с ним уляжемся в теплую водичку. Как я потру ему спинку ароматным гелем…

Он заходит, я улыбаюсь — вуаля: полумрак, полные бокалы, ароматная взбитая пена в ванной…

И его слова как ножом по израненному сердцу:

— А я думал… ты покажешь тест… думал, ты беременная… в последние дни так много ешь…

Он безразлично смотрит на всю красоту. А я стою и…

… руки трясутся, плечи начинают вздрагивать.

В глазах мужа досада — он не хотел в тот вечер меня расстраивать. Так вышло случайно, получилось само. Я и правда тогда очень много ела — заедала расстройство, внутреннюю пустоту…

И сейчас я повторяю его слова — не специально. Случайно. И держу на руках самое большое богатство мира…

Клянусь: как бы то ни было, но детей я никому не отдам!

***

В холле теряюсь — с виду большой, но все заставлено лавками. Старыми, некоторые окрашенные, а с других краска слезла неровными кусками.

— Мам, идем, — басовитый голос пацана, все еще детский, но в нем проскальзывает подростковая мужественность.

Захожу в комнату — судя по чанам и печке это кухня, оглядываюсь, той бабенки нигде не вижу. Подзываю мальчишку — своего сына… сына! — и говорю, примкнув к его уху:

— Напомни… Из-за чего весь сыр бор?

Пацан, кажется, меня не понимает, но быстро читает по моему лицу смятение. Смотрит по-взрослому, даже как-то по-отечески и говорит не по–детски веско:

— Ты болеешь, а папа… Он от нас ушел.

Смотрю в детские глаза и собственной шкурой погружаюсь в его обиду.

— Я не видел его уже полгода…

Столько, значит, я тут уже без мужа.

— Так, а эта… Хелена…

— Ее нам прислали.

Вот интересно-то!

— А кто прислал?

— Из приюта.

— Какого приюта?

Глаза мальчишки наполняются слезами. Он старается не моргать, опускает взгляд, но я присаживаюсь, заглядываю в лицо, приподнимаю его подбородок пальцами и вижу, как крупные слезинки уже стоят в уголках глаз.

Спрашиваю мальчишку уже прямо, пытаясь связать все воедино:

— А зачем нам няня из приюта?

Он смотрит на меня не мигаючи, только губы кривятся — вот-вот заплачет:

— Из приюта… Куда нас завтра с сестренкой увезут.