Я тинейджер

Главу 8

– Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Пообещай, что выслушаешь меня от начала и до конца со спокойным лицом и без твоих замечаний! – умоляю я Эллиота, которого позвала, как только пришла домой, постучав в стену десять раз (это наш код для экстренных случаев).

Эллиот откидывается на спинку кресла-качалки и с задумчивым видом потирает подбородок.

– А в твоей истории будут Мега-скучнющая и Ходячий Селфи?
– Будут, но не говори о них ничего плохого, пока я не закончу. И фраза «Я же тебе говорил» тоже под запретом.
– Навсегда под запретом, или только пока ты рассказываешь, что случилось? – с ужасом на лице спрашивает Эллиот.
– Навсегда.
Эллиот вздыхает:
– Постараюсь, но мне может понадобиться... .
– Ну хватит!
– Ладно, ладно. Рот на замке.

Я сижу, уставившись в одеяло, пересказываю свою грустную историю, начиная от худшей в мире пижамной вечеринки и заканчивая убийственной фразой Стефана про то, что наша встреча – это «ничего серьезного».

– Ничего серьезного? – повторяет Эллиот, когда я замолкаю. – Я же…
– Нет! Не говори этого! – кричу я, закрывая уши. – До сих пор не могу поверить, что я и правда думала, будто это свидание.
– Как же я зол на Мега-шлюпку! – взрывается Эллиот.
– Шлюпку?
Эллиот кивает.
– Шекспир придумал называть женщин легкого поведения «шлюпками».
– О. Теперь ясно…
– Какая же она дешевка, – говорит Эллиот с отвращением. – Поверить не могу, что она сорвала твой обед со Стефаном. Я же тебе…
– Эллиот!
– Все, все. – Он поднимает руки в успокаивающем жесте. – Я знаю, что тебе делать. – Эллиот злорадно улыбается. – Надо Ходячему Селфи нарисовать в фотошопе прыщи и какую-нибудь мерзкую сыпь. Или огромный нос вместо его…

Мне хочется обнять Эллиота и сказать «спасибо», но тут раздается звук, который ни с чем не перепутать: удар в гонг.

– О! – Эллиот вскакивает из кресла и в восторге хлопает в ладоши. – Семейный совет!

У нас в доме полно разного реквизита, который мама забрала на память о пьесах. Например, большой медный гонг, который стоит в гостиной. Когда мы с Томом были детьми, то все время били в него по поводу и без. Тогда мама с папой придумали правило: звонить в гонг только для созыва «семейного совета».

Я слезаю с постели, смеясь над светящимся от предвкушения лицом Эллиота:

– Наверняка какая-нибудь нудятина: будем решать, кто хочет индейку на рождественский ужин.
– Зачем это обсуждать? Все на Рождество едят индейку.
– Да, но папа говорил, что хочет в этот раз зажарить гуся.
– Зажарить гуся это варварство!
– Почему?
– Не знаю. Варварство и все.

Я выхожу на лестницу, Эллиот идет следом.

– Рикао сам ти, – раздается шепот у меня над ухом.
– Что это значит?
– «Я же тебе говорил» на хорватском. Ты же не запрещала мне говорить эту фразу на хорватском, – объясняет Эллиот и взвизгивает, получив от меня локтем в живот.

– Мы будем индейку! – заявляет Эллиот, входя на кухню.

Том, мама и папа сидят за столом. Родители светятся от счастья. Том полулежит на столе, подпирая голову руками.

– Индейку?
– Да, на рождественский ужин. Мы хотим индейку, а не гуся. Собрание ведь по поводу рождественского ужина, да?
– Нет, не совсем. Хотя в какой-то мере да. – Папа смотрит на маму и многозначительно поднимает бровь.

Она коротко кивает, потом поворачивается к Эллиоту и с грустной улыбкой говорит:

– К сожалению, Эллиот, ты не сможешь прийти на наш традиционный рождественский ужин.
– Что?! – хором выкрикиваем мы с ним.
– Нас не будет дома, – объясняет мама.
– Что? – опять вместе спрашиваем мы. На этот раз нам вторит и Том.
– Что значит «нас дома не будет»? – переспрашивает он.
– А где мы тогда будем? – Я перевожу взгляд с мамы на папу.
– В Нью-Йорке, – отвечают родители, весело улыбаясь.
– Ничего себе! – восклицает Том, но совсем не радостно.

У меня нет слов, а Эллиот того гляди заплачет.

– Мы согласились организовать ту свадьбу, – поясняет мама. – В стиле «Аббатства Даунтон», в Уолдорф-Астории.
– С ума сойти! Повезло тебе! – Эллиот округляет глаза.

Но, как ни странно, я совсем не чувствую себя везунчиком. Чтобы попасть в Нью-Йорк, мне придется лететь на самолете. А мне сейчас плохо становится от одной мысли, что я в машину сяду. Я никуда не хочу ехать. Я хочу остаться дома и тихо встретить Рождество в кругу семьи.

– Я останусь, – заявляет Том.
– Почему? – недоумевает папа.
– Мелани возвращается домой на следующей неделе. Так что я никуда не поеду. Мы с ней несколько месяцев не виделись.

Мелани – девушка Тома. Этот семестр она проучилась во Франции. И, судя по романтическим записям, которыми заполнена страничка Тома в Фейсбуке, он очень ждет встречи с ней.

– Ты не можешь не поехать, – огорченно говорит мама. – Мы всегда встречаем Рождество вместе.

Том мотает головой.

– Если хотите отмечать Рождество со мной – оставайтесь.
– Том, – строго произносит папа.
– Я тоже не хочу ехать, – тихо говорю я.
– Но почему?.. – Мама вопросительно смотрит на меня. Она так расстроена, что мне становится не по себе. 
– Рождество в Нью-Йорке. Я думала, вы и раздумывать не станете.
– Да что с вами, ребята? – изумляется Эллиот.
Я умоляюще смотрю на него. Судя по выражению лица, Эллиот догадывается, почему я не хочу ехать, и понимающе сжимает мою руку.
– И чего вы решили в Рождество работать? – спрашивает Том.
– Нам нужны деньги, – отвечает папа таким серьезным тоном, что все глаза обращаются на него.
– Этой зимой дела идут совсем плохо, – говорит мама. – А эта работа – ответ на все наши молитвы. Нам бы в Британии за десять свадеб столько не дали денег, как они платят за одну. И все наши расходы покрывают. Ты точно не хочешь ехать? – с мольбой в глазах спрашивает меня мама.

– Я не могу, я должна…
– Доделать проект по английскому, – помогает мне Эллиот. – От него зависит оценка на итоговом экзамене.
– Именно! – я незаметно подмигиваю Эллиоту. 
 – Так что все праздники буду работать над ним. А вы поезжайте, мы тут сами справимся.
– Да, поезжайте. Вернетесь – вместе справим Рождество, – поддакивает Том.
– Даже не знаю. Что думаешь, Роб? – спрашивает мама отца.
– Думаю, что надо это обдумать. – Папа, кажется, расстроен не меньше остальных.