Я — то, что осталось

Глава 1. Стул

Комната встречает меня шёлком и тишиной.

Бледно-золотые шторы падают с высоких окон. Стены обиты тканью в цветах — мягкой, глушащей звук. Кровать под балдахином застелена пуховым одеялом, три подушки взбиты, как в гостинице для знатных господ.

Туалетный столик с круглым зеркалом. Шкаф из тёмного дерева, резной, тяжёлый.

Здесь нет ножей. Нет ножниц. Ни одной хрупкой вещи — всё или деревянное, или привинчено к стенам. Даже свечи в плоских медных блюдцах, которые не оторвать.

Решётка на окне. Чугунные прутья. Простые. Крепкие.

Я сижу на полу. Прислонившись к ножке кровати. Ноги босые. Платье расходится вокруг меня красным пятном, как лужа.

Я смотрю на решётку и жду.

Шаги.

Тяжёлые. Медленные. Прицельные. Каждый шаг — как удар по камню.

Они останавливаются за дверью. Он не стучит. Просто стоит там. Дышит. Давит своим присутствием сквозь дерево.

Потом дверь открывается.

Он заходит. Молча. Не смотрит на меня. Ставит поднос на пол — прямо на паркет, у своих ног. И садится в кресло.

То самое, единственное, которое я не смогла опрокинуть. Бархатное, с высокой спинкой. Он заполняет его целиком.

Я поднимаю голову.

Чёрные волосы, гладко зачёсанные назад. Глаза тёмные, без блеска. Он большой — даже сидя, занимает всё кресло, плечи широкие, руки с длинными пальцами лежат тяжело.

— И долго ты будешь упрямиться? — говорит он спокойно. — Неужели даже кресло презираешь?

— Разве вас волнует моё мнение? — отвечаю я. — Если это так, отпустите меня. А коль не можете — выметайтесь.

Он не моргает.

— Силы язвить у тебя никогда не кончатся, это я вижу. Пора бы уже включить голову и проявить благодарность.

Он нагибается вперёд. Его рука двигает поднос по паркету ко мне.

Поднос скользит. Дребезжит посуда. Он толкает его так, что тот останавливается прямо у моих голеней.

— Пока я не лишил тебя права есть приборами и ты не стала сучкой дворянина.

Я скалюсь. Не прячу зубов. Глаза сужаются в щёлки.

— Уж лучше жить собакой, чем куклой для твоих утех.

Он улыбается. Тонко. Жестоко. В этой улыбке нет тепла — только власть.

— Как хорошо. В таком случае, я удалюсь сейчас же. Если ты залаешь.

Он откидывается в кресле. Складывает руки на груди. Ждёт.

Я молчу. Сжимаю челюсть так, что скулы ноют.

Он ждёт.

— Не лаешь? — спрашивает тихо. — Жаль. Я бы даже похвалил.

Он снова наклоняется. Подвигает поднос ещё ближе — теперь мои колени почти касаются тарелки с мясом.

— Ешь, — говорит он уже без улыбки. — Ты будешь есть. Каждый день. Иначе каждое твоё «нет» будет украшать тебя железом.

— Каким железом? — голос хриплый.

— Наручники на запястья, чтобы ты перестала трогать мою мебель. Кляп, чтобы твой язык отдохнул. Ошейник с цепью, чтобы ты ходила только туда, куда я позволю. Чем больше ты будешь говорить — тем больше металла появится на твоём теле. Пока ты не станешь моей ходячей клеткой.

— Ты сама себе вредишь, — добавляет он. — Каждым отказом. Каждым пинком стула. Каждой подушкой, брошенной на пол. Ты думаешь, что борешься. А на самом деле ты просто наказываешь себя.

Он встаёт.

Медленно. Неспешно. И когда его тень падает на меня, я чувствую его вес физически. Давление, как перед грозой. Как если бы огромная рука легла на грудь и не давала вздохнуть.

Он подходит вплотную.

Смотрит вниз. Я — на полу. Он — надо мной. Разница в росте, в весе, в силе — такая огромная, что кажется, он может раздавить меня просто тем, что стоит рядом.

Он наклоняется.

Его лицо приближается к моему. Я чувствую его дыхание — ровное, спокойное. Вижу каждую складку на его лбу, каждый волосок на его скуле.

Большая рука ложится на мою макушку.

Пальцы длинные, твёрдые. Он гладит меня по голове. Медленно. Как собаку.

— Хорошая девочка, — шепчет он.

Меня трясёт. От злости. От унижения. От того, что я не могу двинуться, потому что он держит меня одной рукой, а другой — будто пришпилил к месту одним взглядом.

Он чувствует мою дрожь. Улыбается уголком губ.

— Подумай над моими словами. Завтра я приду снова. И если к тому времени стул всё ещё будет лежать на боку — начну с наручников.

Он выпрямляется. Поправляет манжет. Разворачивается.

Идёт к двери. Его шаги громкие, каждый — как приговор.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

Делаю глоток морса. Кислота обжигает нёбо. Холодно.

Ещё один.

Откусываю мясо. Жую механически, как заводная кукла. Глотаю, не чувствуя вкуса.

Потом встаю.

Стул лежит на боку у стены. Обычный стул, деревянный, безликий — таких тысячи.

Я подхожу. Беру за спинку. Пальцы скользят по гладкому дереву. Разворачиваюсь к окну — туда, где за решёткой чернеет свобода.

И со всей силы, какая ещё тлеет в моём худом теле, бью.

Стекло взрывается не звуком — вспышкой. Звон приходит позже, как удар колокола где-то внутри черепа. Осколки разлетаются в ночь — сотни крошечных лун, падающих в пустоту. Стул проваливается в раму, застревает ножками между прутьев решётки. Торчит там, идиотский, беспомощный — наполовину здесь, наполовину там, куда мне не добраться.

Холодный воздух врывается внутрь с воем. Занавески взлетают, как призраки.

Встаю лицом к решётке, тяжело дыша. Вдыхаю воздух свободы, который пахнет пылью и осенью.

— Чтоб ты подавился, — говорю я.

Иду к креслу, по пути хватаю кружку с остатками морса и выливаю всё на сиденье.