Я твоя, профессор

Глава 1

осень, 2006 год

За окном аудитории уже привычный для Петербурга дождь переходил в мелкую, навязчивую морось. Здание универа было старым, и сырость просачивалась сквозь щели в старых рамах, создавая неповторимый микс плесени и заброшенности, заставляя ёжиться от холода. Впрочем, всё это было созвучно моему настроению.

Аудитория оказалась забита до отказа. Вводную лекцию по психопатологии, обязательному предмету для третьего курса, читали сразу нескольким группам. Шум, гам и суета действовали на нервы. В скоплении людей я чувствовала себя неуютно. Каким-то чудом мне удалось протиснуться к месту у окна, откуда был виден грязно-жёлтый фасад соседнего корпуса. Рядом тут же плюхнулась Лиза, моя единственная подруга на потоке.

— Ну и погодка, — она зябко подышала на пальцы. Я покивала в знак солидарности. Всего лишь сентябрь, но холодно было так, что казалось, будто каждый выдох рассеивается по вымороженной аудитории облачками пара.

— Может, свалим? — от шума начинала болеть голова, да и страшно хотелось есть. Кофе, перехваченный в столовке перед парами, только раззадорил аппетит.

— С ума сошла? Жукова — страшная тётка, она всех присутствующих отмечает. Если будет хоть одна «энка», на экзамен можно не приходить.

Старшая сестра Лизы училась на психфаке пять лет назад, поэтому подруга знала, о чём говорила. Я со стоном опустила голову на сложенные руки и закрыла глаза.

— Ладно. Но если я перестану подавать признаки жизни, не бросай моё бренное тело в этой аудитории. Донеси хотя бы до столовой.

Лиза рассмеялась. Я попыталась отрешиться от шума, представив себя где-нибудь на необитаемом острове. Собравшиеся затихли только, когда дверь распахнулась и вошёл незнакомый парень, слишком молодой для того, чтобы называться профессором. И совсем не похожий на сушёную воблу Жукову. Впрочем, с такой текучкой и таким раскардашем в кадрах, немудрено, что в расписании могли напутать. Он уверенно бросил свой портфель на кафедру и присел на краешек стола, оглядывая собравшихся. Я тут же встрепенулась.

На вид ему было лет тридцать, не больше. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем костюме, который только подчеркивал ширину плеч и узкую талию. Белоснежная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывала вид на сильную шею. Его тёмные волосы были коротко стрижены по бокам, но на макушке уложены в лёгком беспорядке. Почти чёрные, неживые глаза показались мне смутно знакомыми, но я никак не могла вспомнить, откуда знаю его.

— А где Ольга Анатольевна? — решился спросить кто-то.

— Не знаю, какой вы владеете информацией, но этот предмет веду я, — ответил он холодно. — Меня зовут Глеб Александрович Витковский. Введение мы пропустим, его вы сможете прочитать самостоятельно в выданных вам методичках. Первая наша тема — «Особенности психических состояний у лиц, вовлечённых в деятельность деструктивных групп».

Я почувствовала, как лёгкий страх — предвестник паники — сжал грудь, не давая дышать. И хотя я знала, что на этом предмете мы будем разбирать секты и религиозные общины, всё равно не смогла отреагировать спокойно. Старая рана ещё болела.

Витковский щёлкнул выключателем доисторического проектора, и на экране поплыла первая прозрачная плёнка кодоскопа.

— Деструктивные группы, — он говорил, медленно прохаживаясь по аудитории, и его взгляд рассеянно скользил по потолку с осыпающейся лепниной, — неважно, секта или политическая ячейка, всегда эксплуатируют фундаментальные человеческие потребности: в принадлежности, смысле и структуре.

Он остановился, упёршись руками в кафедру. Я вздрогнула. Мне почему-то показалось, что сейчас он посмотрит на меня. Но нет. Он поднял глаза на проектор, где сменился слайд, и продолжил говорить, и я медленно выдохнула, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце.

— Лидер такой группы становится единственным источником истины и морали. Он — живой бог, пророк, катехон.

Лекция продолжалась. Он говорил уверенно и быстро, и я ловила себя на мысли, что мне интересно его слушать. Пусть тема и вызывала оторопь. Уж я-то не понаслышке знала, как это, когда твои родные из любящих мамы и папы превращаются в агрессивных пустоголовых зомби, живущих «по вере». Но сосредоточенно записывала всё, что он говорил, стараясь не думать о прошлом.

— Особенно уязвимы дети, выросшие в подобных системах, — голос профессора внезапно нарушил мою сосредоточенность. — Их реальность формируется в условиях абсолютного контроля, искажённых норм поведения и постоянного наблюдения. Если им удаётся выбраться, то депрограммирование — это долгий и очень мучительный процесс, не всегда заканчивающийся успешно. Детская психика пластична, и это одновременно дар и проклятие.

Он перелистнул плёнку кодоскопа. На экране появилась чёрно-белая фотография: группа людей в одинаковых, мешковатых одеждах, выстроенные в ряд на фоне обшарпанного здания. И тут меня почему-то накрыло. Воздух как будто выбили из лёгких. Сердце замерло, а потом забилось с такой силой, что меня бросило в жар. Это было слишком похоже на наш «Дом». Слишком похоже на те фотографии, что хранились у мамы. Я опустила голову, делая вид, что пишу, но разлинованные клетки плясали перед глазами, как пьяные.

Грёбанная паническая атака. Ну почему сейчас? Почему здесь?!

Я незаметно попыталась открыть окно, чтобы впустить немного свежего воздуха, но оно было заколочено. Паника сильнее сдавила горло. Я встала, чтобы выйти из аудитории, но пошатнулась и чуть не грохнулась, схватившись за чей-то стол, обратив на себя внимание присутствующих. От этого покраснела, как рак, чувствуя себя такой жалкой.

— Что с тобой, Ева? — взволнованно спросила Лиза.

Меня повело. Тело стало ватным. Страх, тлевший на задворках памяти, вырвался наружу, захлестнул с такой силой, что у меня заледенели пальцы. Аудитория, эта знакомая комната с драным линолеумом и портретом Ломоносова, вдруг показалась чужой и враждебной. Я чувствовала себя погребённой заживо, глубоко под землей, в центре безымянной пустыни, где нет ни окон, ни дверей, ни надежды. Разум вопил: ты в ловушке!