Я уеду жить в сказку

Сейчас

– Ты его чувствуешь? Этот винт.

В голосе бабушки было не сопереживание, не ужас… так медсестра спрашивает пациента, где у него болит – возможно, чтобы туда надавить. В терапевтических целях.

Тома с бабушкой не раз вот так препарировали эмоции и ситуации – чаще всего Томины, – и этот тон, в котором не было ничего лишнего, неизменно заставлял внучку довериться бабушке полностью.

– Это была гипотетическая ситуация… – пробормотала Тома, но под взглядом бабушки сдалась. – Конечно, чувствую.

Правильно ли она сделала, что описала все в таких деталях? Люди склонны считать то, что для них важно, особенным, каждую мелочь – уникальной. Так и для Томы в этой истории значимо было абсолютно все: и способ знакомства с Дмитрием, и его слова, и общий фон, и поведение «второстепенных персонажей». А уложить все можно было в одно предложение: «Я безнадежно влюбилась в семейного человека, который вот-вот уедет из страны».

Бабушка кивнула своим мыслям.

– Ну что ж. На эту ситуацию, конечно, МОЖНО посмотреть проще. Но не нужно. А верить в хорошее тебе кажется невозможным, но зря.

– Ты думаешь, у нас есть шанс? Ой.

Томе тут же показалось нелепым то, что она произнесла. Какой шанс? У нее его никогда не было, а теперь и подавно.

– Что бы ты делала, будь вы вместе?

Нельзя сказать, что Тома об этом не думала – были очень отдаленные, окрашенные в золотой цвет грезы, в которые она запрещала себе погружаться. Ее чувство было слишком светлым и благородным для захватнических намерений: отбить Дмитрия у жены, лишить сына отца…

Ладно, если бабушка так хочет узнать…

– Мы поселились бы у него. Я готовила бы, за покупками ходили бы по очереди… нет, вдвоем, – медленно начала Тома и окинула удивленным взглядом осенний пейзаж – она так вжилась в собственный рассказ, что в голове у нее были другие декорации: промозглая зимняя ночь, тот бар, хоккей, компания за соседним столиком…

– Чем занимались бы в свободное время?

– Он пересказывал бы мне удивительные случаи из истории. Говорил бы о путешествиях. Советовал бы книги, потом мы бы их обсуждали. Делились бы всем. Я бы ни за что не позволила ему страдать и даже чувствовать дискомфорт.

До последней фразы Томе казалось, что она рассуждает не о Дмитрии, а об абстрактном человеке, но сейчас она вспомнила его на февральской вечеринке у брата и ощутила бессилие. Ну почему?..

– То есть он подпитывал бы тебя интеллектуально, а ты его морально? – с интересом уточнила бабушка.

– Гармония, – упавшим голосом заключила Тома.

– Допустим, что его состояние и настроение полностью зависело бы от тебя. Как считаешь, нынешняя семья не дает ему того, что дала бы ты?

Бабушка издевается?! Да нет, только не она.

Серьезна и внимательна. Значит, ей и правда нужен ответ.

– Скорее всего, не дает, раз он не счастлив.

– И дело совсем не в его характере?

– Мне, по-твоему, тоже из-за дурного характера так плохо?!

– Не утрируй.

Бабушка взяла Тому за руку. От мягкого прикосновения та мгновенно пришла в себя. «Какого черта я повышаю на бабушку голос?! Она этого явно не заслужила. Вон как слушала, не перебила ни разу. Уже многого стоит!»

– Ладно. Что, по-твоему, его расстраивало? Наш век, люди, отсутствие патриотизма, шумные сборища…

– Наверняка были и более серьезные вещи, о которых он мне не говорил. Может, это касалось семьи. Работу он вроде любит…

Тома не очень понимала, к чему клонит бабушка, но она явно нащупала какую-то нить, за которую девушка и не пыталась тянуть. Это могло быть важно.

– Что если он просто меланхолик?

– Так вот что!.. То есть ты думаешь, он настолько туп, что ему все равно, от чего тосковать?!

Тома снова начала вскипать. Все, что касалось Дмитрия, могло стать спусковым крючком для ее эмоций, любых – от светлого восторга до чернющего гнева.

– Туп? Нет. Характер. Дмитрий – он вот такой, – терпеливо напомнила бабушка. – Ты смирилась бы с тем, что никогда не сможешь его осчастливить, даже если сделаешь для этого максимум?

Тома сдержала готовые вырваться горячие слова. Бабушка понемногу воспитывала в ней стойкость – пусть на таком, пороговом уровне.

– А я – какая я? – зачем-то произнесла Тома вместо того, что собиралась.

– Вот мы и подошли к самому интересному.

Подул пронзительный ветер. Девушка поежилась и застегнула пиджак.

– Что же интересного?

Копаться в себе, когда вокруг рушится все (по ощущениям, так оно и было)? Бессмысленно и скучно. К тому же был какой-то странный осадок на дне всего этого варева в ее голове, взболтав которое, она могла причинить себе еще больше боли. Или понять нечто важное о самой себе, но ей было не до того.

– Я передумала. Давай не будем об этом, бабушк.

– Будем. Иначе никак. Что ты считаешь главным в себе?

– Во мне, Господи, ну… не знаю… я совсем разучилась радоваться жизни. Люди стали раздражать, их здесь так много, все чужие, не слишком приветливые, да и я хороша. Я постоянно опаздываю. Потому что, как в анекдоте, не хочу приходить. Никуда. У меня почти нет желаний – выспаться разве что. Я не разгружаю на работе вагоны, но вечно хочу прилечь, особенно осенью и зимой. Мне не хочется открывать книги. Стало плевать на моду. И крашусь я только потому, что у меня вечно «синяки» под глазами. Кожа без солнца сереет. Все это не имеет смысла. Без него мне ничего не нужно, я и сама себе не особо нужна. Ладно, я ненормальная. Ты ждала другого ответа? – Тома остервенело пнула носком туфли пустую скорлупу каштана. – Я напоминаю себе вот эту оболочку. Только колючки внутрь.