Я ухожу...

Глава 3. Осколки

Тишина после его ухода была оглушительной. Густая, вязкая, как сироп, она обволакивала комнату, наполняя каждый уголок невысказанными словами и недоделанными жестами.

Я не плакала. Не кричала. Просто стояла, впиваясь пальцами в край стола до боли, до онемения, будто пытаясь ухватиться за реальность, которая уплывала сквозь пальцы, как песок. За окном звонко перекликались воробьи, где-то далеко сигналила машина — обычный день, самый обыкновенный апокалипсис.

А моя жизнь — только что раскололась. Не треснула, не надломилась, а именно раскололась на тысячи острых, несовместимых осколков, каждый из которых впивался в кожу напоминанием.

Взгляд сам потянулся к той самой вазе. Розовое венецианское стекло с позолоченными прожилками, такое хрупкое, что казалось, оно дышит. Мы нашли её в крохотной лавчонке у моста Риальто, в тот день, когда дождь лил как из ведра, а мы смеялись, промокшие до нитки, и Марк, прикрывая её своим пиджаком, бормотал: "Смотри, она же хрупкая, как твое сердце. Но если беречь..."

Теперь она казалась мне самым ненужным, самым фальшивым предметом в этом доме-фантоме.

Я подошла к полке. Пальцы сами сомкнулись вокруг гладкого горлышка, ещё хранящего отпечатки его рук.

— Не делай из этого трагедию.

Его фраза прозвучала в голове, и что-то внутри сжалось в тугой, болезненный комок.

— Вот как? — прошептала я, и в следующее мгновение ваза уже летела к стене, вращаясь в воздухе с какой-то странной, почти красивой неотвратимостью.

Звон. Осколки рассыпались веером, сверкая на паркете, как слезы.

Так разбивается любовь — сначала тихим треском, потом громким эхом, а потом — долгим-долгим молчанием.

Я ждала облегчения. Ждала, что боль вырвется наружу вместе с этим звоном. Но внутри оставалась та же ледяная пустота.

Тогда я взяла фарфоровую балерину — ту самую, что его мать подарила нам на годовщину. "Как вы гармоничны", — сказала тогда она.

— Всё оставлю тебе, да?

Удар. Хруст.

Осколки впивались в ковер, как обрывки наших общих снов. Сколько ночей мы мечтали здесь, на этом ковре, прижавшись друг к другу? Сколько планов строили? Теперь — только острые края и опасность порезаться.

Фотографии в рамочках. Наши улыбки за стеклом выглядели теперь как насмешка. Кружка с надписью "Лучший муж", из которой он пил кофе каждое утро. Его любимые книги с пометками на полях — наши тихие споры на страницах.

Я двигалась по дому, как торнадо, оставляя за собой руины нашей общей жизни.

Разрушать — это тоже способ дышать. Когда грудь распирает от боли, а крик застревает в горле, только грохот разбивающихся вещей может заменить те слова, что ты так и не сказала.

А потом...

Потом я увидела его гитару. Ту самую, с потертым грифом и царапинами на корпусе. Ту, под которую он пел мне "Blackbird" в пять утра, когда мы только встретились, и я, завороженная, думала: "Боже, как же он красиво врет..."

"Ты — моя последняя любовь", — шептал он тогда, целуя меня в висок между аккордами. И я верила. Как же смешно сейчас звучит это слово — "верила".

Рука замерла в воздухе.

И вдруг ноги подкосились, и я рухнула на пол, в эту груду осколков и воспоминаний.

И только тогда, наконец, разрешила себе заплакать.

Слезы падали на осколки, смешиваясь с пылью былого. Может, так и рождаются призраки — из обрывков "навсегда", из осколков "я тебя люблю", из тишины после хлопнувшей двери. Из всего того, что когда-то было целым, а теперь не собрать даже самой искусной рукой.