Я в Америке

Тысяча и один сантиметр, или как я подружился с полицией Техаса

Ну что, друзья мои, начнем, пожалуй. Раз уж мы с вами собрались говорить про Америку и про то, как я там жил-был, да не просто жил, а вляпывался в такие ситуации, что хоть святых выноси. Первое, что нужно понять про эту страну — там есть понятие privacy. Знаете, есть в английском языке слово, которое мы перевести нормально не можем. Ну, как объяснить человеку, который вырос с мыслью, что в общей бане нет ничего зазорного, почему американец боится очереди как огня? Мы переводим это как «конфиденциальность» или «личное пространство». Но это, скажу я вам, все равно что назвать цунами «сильным дождиком».

Когда я только приехал, я думал: «Да ладно, подумаешь, дистанция. Мы тоже народ культурный, не впритык же стоим». Как бы не так! Я тогда поселился в небольшом городке где-то в Техасе. Место, скажу я вам, жаркое не только по климату, но и по температуре местных нравов. Солнце там такое, что асфальт плавится, а люди ходят в ковбойских шляпах и улыбаются так широко, что кажется, будто они сейчас съедят яблоко вместе с вашей головой.

Но это только на первый взгляд.

Природа там, кстати, потрясающая. Небо огромное, как будто накрываешься им вместо одеяла. И на фоне этого бесконечного неба, этих кактусов и белых домиков с идеальными газонами, я и столкнулся с главным законом Техаса — не подходи ближе чем на четыре фута, если не хочешь проблем с законом. Или с чьим-то кулаком. Или с шерифом.

***

Все началось с мелочи. Пошел я в местный супермаркет за хлебом и арахисовой пастой (другой еды я там первое время просто не видел). Захожу, беру тележку, все дела. Подхожу к кассе. Очередь — человек пять. Я, по привычке советского человека, воспитанный в очередях за колбасой длиной в жизнь и в метро, где нужно локтями пробивать себе путь к свободе, встаю как обычно. Ну, то есть так: пятки следующего впереди стоящего находятся в опасной близости к моим носкам. Ну нормальная дистанция! Я даже дыхание его слышу, но не чувствую запаха жвачки — это уже успех, я считаю.

И тут мужик впереди меня, здоровенный такой дядька в клетчатой рубахе, под названием «ковбой, которому лучше не перечить», начинает странно дергаться. Сначала он просто покосился через плечо. Потом обернулся, посмотрел на меня, как на таракана, который заполз к нему в тарелку. Потом сделал шаг вперед. Я, дурак, сделал шаг вперед следом. Ну как? Очередь же двигается! Нельзя разрыв создавать, а то какой-нибудь хитрый тип влезет! Это у нас в крови, это древний инстинкт — смыкать ряды.

Он обернулся снова. Теперь его лицо было красным, как пожарная машина, которая, кстати, приедет очень быстро, если кто-то нарушит дистанцию.

— Сэр, — говорит он. — Could you please step back? (Не могли бы вы отступить назад?)

Я смотрю на него, хлопаю глазами. Я ему ничего плохого не делаю, я просто стою. Но в его глазах — первобытный ужас. Он смотрит на мою тележку, потом на меня, и мне кажется, он сейчас вызовет национальную гвардию.

— I'm sorry? — говорю я по-английски, стараясь коверкать слова поменьше.

— Personal space, man! (Личное пространство, чувак!) — рявкает он так, что впереди стоящая дама с ребенком вздрагивает и тоже оборачивается, осуждающе на меня глядя.

И тут я вспоминаю. Точно. Читал я где-то. В США — полтора метра. Целых полтора метра! Это же почти как лежачий полицейский на дороге. Но у нас в России, если ты отодвинешься на полтора метра, в эту дыру тут же влезут три бабки с авоськами, два курьера и один очень настырный чеченец, который продает носки.

Я сделал шаг назад. Потом еще один. По пути я сбил стенд с чипсами, извинился перед китайской статуэткой кота, которая приветственно махала лапкой, и остановился только тогда, когда уперся спиной в стеллаж с пивом. Ковбой одобрительно кивнул и отвернулся. Расстояние между нами было теперь как от Земли до Луны. В эту очередь можно было бы втиснуть еще полгорода, но ни одна живая душа не лезла. Стояли, как муравьи в линеечку, соблюдая карантин, которого официально не объявляли.

Я стоял и думал: «Боже, как же они живут? Как они людей любят? На расстоянии вытянутой руки бейсбольной биты?»

***

Но это, как говорится, цветочки. Ягодки случились чуть позже, когда меня навестила моя кузина из России. Лена, женщина спортивная, боевая и, что самое важное для этой истории, беременная. Седьмой месяц. Живот такой, что ей было видно свои ноги только через систему зеркал, как водителю фуры.

Лена прилетела рожать в Америку (это отдельная история, с паспортами и страховками, но не будем о грустном). Прилетела она, значит, и решила посмотреть на местные красоты. Выходим мы с ней в парк. Техасская жара, птички поют, белки бегают такие наглые, что у туриста могут выхватить хот-дог из рук. Лена идет, животом вперед, как таран.

И тут к ней подлетает американка. Латиноамериканка, судя по всему, очень эмоциональная. Глаза по пять рублей, улыбка от уха до уха.

— О, май гад! — кричит она. — Конгратулейшнс! Да у тебя там мальчик или девочка? О, они такие милые!

И не успела Лена и рта раскрыть, как эта тетка кладет руку на живот моей кузине. Просто так. Бесцеремонно. Как будто это не живот беременной женщины, а дыня на рынке, которую надо проверить на спелость.

Лена замерла. Если бы вы видели лицо моей кузины в этот момент. Оно отражало всю гамму чувств от «Что ты делаешь, тварь?» до «Вызовите такси, я уезжаю обратно в Россию, где до меня никто не дотронется, не спросив разрешения, и даже спросив — не факт».

Я дернулся было, чтобы защитить родственницу, вспомнив о том, что в США трогать незнакомых — это федеральное преступление, карается расстрелом на месте из водяного пистолета. Но американка продолжала щупать Ленин живот, приговаривая: «Oh, he kicks! He likes me!» (О, он пинается! Я ему нравлюсь!)

А потом случилось то, что окончательно сломало мне мозг. Рядом останавливается вторая женщина. Белая, лет сорока, в строгом костюме. Я уж подумал, что это коп переодетый, чтобы ловить нарушителей дистанции. Но нет. Она с умилением смотрит на эту картину, вздыхает и говорит: «I remember that feeling. Can I touch too?» (Я помню это чувство. Можно мне тоже потрогать?)