Я в твоих руках

Глава 1.

— Скоро всё закончится, — прохрипел человек в маске, вскинув телефон, чтобы камера захватывала салон. — Если они дадут нам эфир. Если нет… мы начнём. С неё.

И он ткнул пальцем в мою сторону.

Я перестала дышать. Взгляд метнулся по салону в поисках спасения и не нашел ничего, кроме таких же испуганных лиц. Почему я?

Впрочем, это как раз было понятно. Я — идеальная жертва. Девушка, молодая, сижу у прохода. Отличная картинка для новостей.

— Встань, — сказал человек в маске.

Чужие руки — моей соседки, пожилой женщины в платке — на секунду стиснули мой локоть. Держись. А потом отпустили, потому что держать было нельзя.

Я встала. Колени совершенно не слушались. Салон качнулся перед глазами, ряды бледных, опущенных лиц — все смотрели в пол, никто не смел поднять на меня глаза, как будто, отведя взгляд, можно было не стать следующим.

Меня повели к выходу. К открытой передней двери, в которую било белое, слепящее после полумрака салона солнце. Показательно. На камеру. Чтобы те, снаружи, видели.

— На колени, — сказал человек и тяжело надавил мне на плечо.

Бетон трассы оказался тёплым. Где-то очень далеко, за оцеплением, за машинами с мигалками, кто-то кричал в мегафон, но слова расплывались, не доходя до меня. Я смотрела на свои дрожащие руки на коленях и думала странную, неуместную мысль: я ведь так и не успела позвонить маме. И что последнее сообщение Эдику было про скатерть на свадьбу. Про дурацкую скатерть.

Холодное дуло коснулось моего затылка.

— Считаю до десяти, — сказал человек куда-то вверх: в камеру, в небо, в чёрное гнездо снайперов на крыше заправки, которых он чувствовал, но не видел. — Десять. Девять.

А потом мир взорвался.

Я не поняла, что произошло раньше — вспышка или звук. Белое солнце вспыхнуло изнутри, оглушительный хлопок выбил из меня весь воздух, мир оглох и потерял цвет. Светошумовая. Я тогда не знала этого слова. Я знала только, что земля ушла из-под ног, что меня рвануло вбок чьей-то сильной, безжалостной рукой, накрыло, вдавило в бетон, и сверху обрушилась тяжесть.

— Лежи! — рявкнули мне прямо в ухо. — Не двигайся, слышишь? Я тебя держу.

Сквозь звон в ушах, сквозь едкий дым и крики я увидела его лицо — всего в пяти сантиметрах от моего. Каска, тёмная маска, слегка сдвинутая, открывающая нижнюю половину лица — упрямый подбородок, твёрдый рот. И светлые злые глаза. Абсолютно спокойные посреди этого ада. Глаза человека, который делал это не в первый раз и точно знал, что делает.

— Жива? — спросил он.

Я хотела ответить и не смогла — только кивнула, чувствуя, как его жесткая ладонь прижимает мой затылок к бетону, прикрывая. Закрывая собой.

— Молодец, — сказал он. — Умница. Ещё чуть-чуть.

А потом всё пошло не так.

Я почувствовала это телом раньше, чем осознала разумом — как сместилась тяжесть надо мной, как он коротко, страшно выдохнул. Боковым зрением, сквозь рассеивающийся дым, я увидела другой силуэт, тот, который успел подняться, и в его руке было что-то узкое, хищно блеснувшее.

— Сзади! — закричала я, и собственный голос показался мне совершенно чужим.

Он среагировал так быстро, что я не уследила. Развернулся, всё ещё прикрывая меня корпусом, перехватил чужую руку. Но не до конца. Лезвие вошло ему в бок, под самый край бронежилета. Я услышала этот короткий, влажный, неправильный звук, который потом будет сниться мне годами. Он не закричал. Только зарычал сквозь зубы, и в этом рыке было больше ярости, чем боли. Удар локтем, тошнотворный хруст, и чужой силуэт обмяк, завалился в сторону. Где-то рядом короткими, профессиональными очередями грохнули выстрелы, и стало тихо.

Относительно тихо. В ушах всё ещё стоял густой звон.

Он тяжело осел рядом со мной на бетон, всё ещё держа руку поперёк моей спины, как будто опасность могла вернуться. Маска совсем сползла. Лицо у него стало серым, на виске блестел пот, а по боку, пропитывая разгрузку, расплывалось тёмное, мокрое пятно. И оно быстро росло.

— Вы ранены, — глупо произнесла я.

Я не заметила, как оказалась на коленях над ним, прижимая ладони к его боку. Я реабилитолог, моих медицинских знаний было достаточно, чтобы понимать главное: сейчас нужно давить на рану изо всех сил.

— Вы… вам нельзя двигаться, лежите, лежите, я держу, слышите? Я держу!

Его же слова. Он узнал их и вдруг — невероятно, абсурдно в этой ситуации — усмехнулся уголком рта.

— Считается, — выдохнул он.

— Что?

— Долг. — Он смотрел на меня снизу вверх, и в светлых глазах, мутнеющих от подступающей боли, было что-то странное. Какое-то отчаянное любопытство. Как будто он впервые за весь этот ад заметил, что я — это я. Что у меня есть лицо. — Ты крикнула. Сзади. Увидела… раньше меня.

— Молчите. Пожалуйста, молчите.

Слёзы катились по моему лицу, но я не замечала их. Я давила на рану и до одури боялась оторвать руки. Вокруг уже бежали люди в форме, кричали «носилки!», «врача сюда!», но в эту секунду для меня существовали только мы двое — мои красные ладони и его серое лицо.

— Помощь идёт, я с вами, я никуда не уйду, только держитесь…

— Как тебя… зовут, — сказал он. Это был даже не вопрос. У него просто не хватало сил на вопросительную интонацию.

— Алёна.

— Алёна, — повторил он, словно пробуя имя на вкус.

Его рука вслепую нашла моё запястье, испачканное в его же крови, и слабо сжала, не отпуская.

— Тихон. Не реви… Алёна. Я живучий.

А потом его глаза закатились, пальцы безвольно разжались. Его тут же подхватили, перенося на носилки. Кто-то силой отрывал мои руки от раны, кто-то кричал мне прямо в лицо:

— Всё, всё, отпусти! Мы его держим, теперь мы держим!

Меня оттеснили назад. Я споткнулась, осела на теплый бетон и просто смотрела, как двери скорой захлопываются, отрезая от меня его серое лицо. Сирена взвыла, разрезая густой от дыма воздух.

Ко мне подошел кто-то в форме, помог подняться и протянул мне мою сумочку — грязную, чудом уцелевшую в салоне.