Я - ведунья. Воспоминания.

2.

Ночи были ещё холодные, и босоногие дети замерзали. Ксандра и Кирта укрыла подолом, разорвав его снизу вверх на три части: так не перекручивалось платье. Самой пришлось сидеть всю ночь, чтобы самодельное одеяло не сползало с ног детей.

Кирт плакал во сне, и моё сердце сжималось от сочувствия к сыну. Как же ему тяжело. И сколько ещё предстоит вынести. Как бы нам ни хотелось верить во всемогущество родителей, закрыть его глаза и уши я не могла. И память стереть тоже. Осторожно оттёрла слёзы и убрала кудри с лица. У него были волосы, как у моей бабушки. Двухлетний Ксандр больше пошёл в моего светловолосого отца. Всё остальное в детях было от Рауля: чёрные глаза, тёмные прямые брови, широкие носы. Муж этим очень гордился, мол, вот какая сильная кровь. От меня в них была вера в Единого, почитание духов, понимание мироустройства и Ксандр, как и я, тоже, кажется, был видящим.

Я уснула сидя. Костры догорали, пьяные нападавшие, наконец, стихли и огласили окрестности храпом. Проснулась от шороха поблизости и негромких переговоров.

– Пошли! – шептала фигура.

– Да сказали же – накажут! Ты что, Аглата? – так же тихо спрашивала вторая.

– Ай! – махнула первая и, пригнувшись, побежала к лесу на окраине деревни.

Я покачала головой. Дура. И сама себе удивилась: как так сложился мой путь, что о подневольной жизни я знаю больше, чем о свободной. Бежать – опасно. Убьют – самый лучший вариант. Особенно для девушки.

Возможно, Аглата просто не знала о дозоре, что обязательно выставлялся вокруг завоёванных земель. Да и не дОлжно юной деве знать такое. Только зря она не послушалась. Ох, зря.

Ночь прорезал громкий женский крик, который тут же заглушили. Дети вздрогнули, захныкали, и я прямо на ушко своим зашептала колыбельную, похлопывая по спинкам. Рядом сидящие женщины вглядывались в сторону мужского хохота и недвусмысленных звуков. Кто-то начал проговаривать молитвы, кто-то – ругательства. Вот только Аглате вряд ли всё это могло помочь.

Я продолжала нависать над детьми, несмотря на разболевшуюся спину, и старалась не поднимать глаз в сторону продолжающейся оргии. Я бы увидела гораздо больше, чем те, кто сидел рядом. Там, на окраине деревни, всё происходило на грани человечного.

Аглату нам вернули лишь через несколько часов, кинув на песок, как неведомую куклу на шарнирах. В ней уже не узнавалась богатая гордячка своих самодовольных родителей.

– Ива, помоги! – ко мне на коленях, размазывая слёзы по щекам грязной рукой, приползла её мать, Тарида.

Вот так. То пошла прочь отсюда, демоново отродье, то помоги.

Я с сожалением отодвинулась от пригретых детей и так же, как Тарида, на коленях добралась до девушки. Вокруг уже причитали другие женщины, сочувственно качали головами, вытирали слёзы и прикрывали голые окровавленные ноги остатками платья.

Я сглотнула. К тому, как выглядит поверженный и сломленный человек невозможно привыкнуть. Аглата была сломлена. Это читалось в её пустых голубых глазах, в которых тускло отражался свет полной луны. И я вряд ли могла здесь помочь.

Под рукой ни трав, ни воды. Взяла её голову в свои руки, положила к себе на колени и прикрыла глаза. Под веками тут же нарисовалась картина её переломанных жизненных линий, закрученных в тугой узел в области таза. Я вдохнула и медленно выдохнула в эти линии, наполняя их светом, несколько раз. Тело под руками завозилось, и по пальцам потекла влага. Аглата плакала. Это хорошо.

Открыла глаза через несколько минут. На меня смотрели односельчане и во взглядах их мало что поменялось. Всё тот же страх перед моими умениями, с языков едва не срывались проклятья. Останавливал их грозный вид Тариды, держащей дочь за руку.

Кровотечение из женского и заднего места остановить было катастрофически нечем.

– Рви подол на тряпки.

Тарида послушалась сразу же. Ради единственной дочери она согласилась бы пойти туда, на окраину деревни, вместо неё, не то, что оголить ноги. Тряпки приложила к промежности девушки, обращаясь при этом к кровушке.

«Не покидай тела, милая. Тебе ещё помогать дитя вынашивать».

Закончив, вернулась к детям. Ксандр жался к Кирту, и старший крепко прижимал брата к груди.

– Мама, что с ней случилось?

Я забрала младшего к себе и присела рядом.

– Есть такие люди, которые думают, что всесильны. Даже сильнее Единого. Аглата была такой в старое время, но не смогла переключиться на новое. А здесь законы другие и правила, – шептала ему, – сила не в том, чтобы ломать их. Сила в том, чтобы уметь прогнуться, как дерево под сильным ветром, и не сломаться самому. Выжить, выпрямиться и сохранить своё сердце.

– Аглата сломалась?

– Да, Кирт.

Сын замолчал и задумался, а у меня камень осел в душе. Как же хотелось уберечь детей от всего этого, спрятать, дать счастливое детство пусть и с нелюбимым мужем, защитить. Но им приходилось слишком рано взрослеть.

Ближе к утру среди чужеземцев началась суматоха. Молодой, высокий воин, пошатываясь, ходил по деревне и орал на своих воинов. Четырёх из них он выставил вдоль забора и обнажил меч. Мне стало зябко, и я успела прикрыть глаза детей рукой. Женщины ахнули, а четыре тела безжизненно упали на землю. Когда молодой воевода немного успокоился, к нам подошёл один из воинов и подозвал к себе старейшину. Тот напрягал лицо, слушал малознакомую речь и пытался её понять. Потом повернулся к нам.

– После обеда трогаемся в путь.

Сердце резко подскочило к горлу. В путь! Куда? Зачем? Столько вопросов молчаливой лавиной лилось из нас, но никто не решался задать их вслух.

Женщины запричитали. Без верхних платьев, босые и простоволосые, они чувствовали себя раздетыми. Я же благодарила Единого за свою привычку вставать до рассвета. Это было то недолгое время, когда я могла побыть наедине с собой и целым миром.