Я - ведунья. Воспоминания.

3.

Шли медленно. С перепуганными детьми оно быстро и не могло получится. Привыкшие за шесть лет ноги к мягкой обуви заново привыкали к каменистой дороге. Кирт мужественно шагал рядом, Ксандр цеплялся ручками за шею и смотрел по сторонам.

Руки уже мелко дрожали от его тяжести, когда колонну остановили на первый отдых. Чужеземцы распрягли лошадей, выпустили их на свободный выпас, разожгли костры и по поляне, покрытой ещё совсем молоденькой светло-зелёной травой, поплыл запах готовящегося мяса. В нашу толпу кинули несколько небольших котелков и что-то гаркнули, указывая рукой в сторону.

Я оставила детей с бабушкой Дже, взяла два котелка и пошла туда. За мной следили несколько пар глаз, но злого умысла в них я не чувствовала. Просто смотрели, чтобы не сбежала.

Подойдя к лесу, почувствовала, что стало прохладнее. Ухо уловило едва слышное журчание, и я с облегчением сделала ещё два шага вперёд. После длинной пыльной дороги под солнцем и без доступа к воде под говор живого ручья в груди разливалось счастье. Умылась, слегка смочила платье, смахивая пыль, напилась. Наполнила котелки и вернулась всё под теми же внимательными взглядами. Дала воды бабушке, та с благодарностью смочила руки, лицо, шею. Умыла детей. Ксандр хоть и хныкал, но после чистой воды сразу уснул. Ходила к ручью ещё пару раз, высматривала травы и ягоды. Срывала, что видела и складывала в подвёрнутый подол верхнего платья.

Дальше шли до темна. Старшие дети устали и еле плелись, старики хромали, и я с сожалением отмечала их души, уже слишком тонкой ниточкой державшиеся за тело.

Первый ушёл, не дойдя до стоянки полчаса. Светлое облачко медленно и степенно выплыло из тела и устремилось вверх, даже не оглянувшись. Тело просто отодвинули в кусты, чтоб не мешало проезду. Дочь старика, Марга, заливалась горючими слезами и зажимала ладонью рот, чтобы не завыть от горя. Они считали, что покуда тело не отдано земле – не найти душе покоя. Странные.

Перед сном каждому выдали по тарелке наваристого бульона. Есть то, что приготовлено мужскими руками, было непривычно. Что в моём детстве, что в моей взрослой жизни, готовила всегда женщина. Даже в походы отцы брали кухарок. А эти вон не брезговали картошку чистить и нарезать её кубиками.

Под открытым звёздным небом уснули быстро. Земля сначала отдавала собранное тепло, а потом начала холодить, забирая его уже у нас. Я уложила детей на свои ноги, насколько это было возможно, и улеглась обратно. Сквозь чуткий сон уловила движение рядом с головой и распахнула глаза: тёмная фигура в длинной просторной рубахе бежала от лагеря в лес. Живот скрутило от холодного понимания. Ой дура-а. В диком лесу, не знамши правил, оно страшнее, чем здесь.

Утром воевода громко орал на сгорбленного старосту. Девушку недосчитались, никто чужого языка не понимал и на вопросы не отвечал. Мужчина от злости аж покраснел. Развернулся на пятках, сжал кулаки и быстро ушёл прочь.

Нехорошее предчувствие стянуло грудь.

Нам позволили снова сходить за водой, умыться и умыть детей. Потом котелки забрали, всех разделили на небольшие группы и принялись рассаживать по наполненным телегам. Мне помогли усадить сначала детей, и только потом я позволила поднять себя. Крепкие руки до странного бережно подняли в воздух, даже не тронув сокровенные места. Я обернулась и споткнулась взглядом о чёрные глаза, смотревшие из-под кустистых бровей. Если у Рауля такие глаза всегда сверкали, то эти смотрели спокойно, но внимательно. Воина окликнули, и он ушёл, оставляя меня с детьми и ещё двумя женщинами устраиваться.

Мы робко улыбались друг другу. Подумать только: пару дней назад нас было не удивить ни свежим хлебом, ни возможностью прилечь на тахте. Сейчас же мы с облегчением вытягивали затёртые ноги в телеге и блаженно вздыхали.

Радость смыло потоком ужаса, когда мы поняли, что стариков оставляли на стоянке. Женщины заголосили и рядом с лицами самых громких щёлкал тонкий хлыст. Старшие смотрели на нас мокрыми глазами, но сдерживались, гордо выпрямив, насколько могли, свои больные спины. Не показывали страха, даже когда телеги тронулись и всё дальше отдалялись от них. Только видела я этот страх тёмно-фиолетовым облачком, закрывающим сердце.

– Мам, почему их оставляют, – шептал срывающимся голосом Кирт, дёргая меня за рукав.

Там была его любимая бабушка Дже. В детском сердце не помещалось столько утрат за столь короткое время.

– Лесные духи защитят их от дикого зверья и помогут построить шалашик. А может, даже покажут дорогу обратно, куда непременно кто-то да придёт. И будет жить твоя бабушка Дже в другом доме, мальчик мой, в тепле и безопасности, и рассказывать сказки другим детям, – я ободряюще сжала его ладошку, – ты-то все уже знаешь.

– Не все, – упрямо хныкал сын, – ба Дже всегда придумывает новую.

- Пришло такое время, Кирт, когда нужно переходить на новую дорогу. Поблагодари бабушку за всё и отпусти её к другим.

Кирт сник, но через несколько минут я заметила, что его губы шевелились. Сейчас, перед крепко зажмуренными глазами наверняка вспыхивали картинки длинных вечеров на скамейке около дома, дребезжащего голоса, уносящего детвору в невиданные дали, самодельных сладостей, что варила бабушка к праздникам.

Я с грустью смотрела на поворот, за которым скрылись наши старшие. Мы двигались значительно быстрее и вместе с этим поворотом от нас стремительно убегала знакомая жизнь.

Без дневных привалов дорога заняла больше недели. За нами всё так же зорко приглядывали, но уже не разговаривали: без старосты их язык казался набором странных, угрожающих звуков. Еды давали только вечером перед сном, зато благодаря тому черноглазому воину у нас с сыновьями всегда было вдоволь воды. На ночь останавливались и мы спали прямо в телегах. Но, несмотря на всю, казалось бы, заботу – нас не вели пешком и кормили – переносили мы этот путь тяжело.