Я - ведунья. Воспоминания.

4.

Страшное случилось через неделю дороги. Телеги остановили днём, что крайне редко случалось за эту неделю. Слезла с детьми и огляделась: вокруг незнакомый лес. Здесь не было пушистых, мягких деревьев с листьми, всё только могучие, высокие, да с длинными колючками. Трава другая, малознакомая. Разве что воздух да вода оставались теми же.

Среди воинов разгорался непонятный кураж. Они смеялись громче обычного, точили и прилаживали свои мечи, проверяли крепления на ремнях. Догадка была пугающей, и в поисках ответа я заскользила глазами по их толпе. И наткнулась на чёрный внимательный взгляд. Я всегда чувствовала, как глаза этого чужеземца следовали за мной. Уже и бояться перестала – привыкла.

Сейчас этот взгляд был чернее ночи, и ответов в нём не читалось. Только это был самый громкий, самый ясный ответ – они готовились к бою.

Я испугалась и от страха невзначай положила руку на грудь. Мужчине это не понравилось. Он нахмурился и уже шагнул в мою сторону, но его отвлекли. А я быстро ушла со своего места, подгоняя взбудораженных сыновей.

Воины собрались и тронулись в путь, уходя с дороги в глубь леса, а я спряталась за телегу, не желая встречаться с тем тёмным взглядом. На нашу охрану оставили только семерых. Похоже, измождённые женщины с детьми не казались им опасными.

– Ива, глянь, пожалуйста.

Налья позвала меня к дочке, неудачно спрыгнувшей и подвернувшей ногу.

Рядом с девочкой в кругу сидели женщины. Удивительно было наблюдать, как из вольных и гордых они превратились в растрёпанных, озлобленных рабынь. На меня посмотрели ровно и даже отодвинулись, давая место.

– Ивка, а Ивка. Бежать будешь?

Этот вопрос был настолько неожиданным, что я глянула на спрашивающую Тариду большими глазами.

– Куда бежать собрались?

Обвела глазами местность. Незнакомый лес, незнакомые травы, незнакомые холмы, незнакомая речь, в конце концов.

– Да хоть бы и в лес, – Тарида подалась вперёд, оперившись руками о колени, – иль у них рабыней быть хошь?

– Если б нас в рабство вели, ты б на телеге не спала, харчи б не ела, да воды б не пила. Ты б ноги в кровь истоптала, да об тебя уже десятки мужчин силу б свою испытали, – я выпрямилась, – вы ни языка не знаете, ни местности. На верную смерть идёте.

– Так ты же ведьма, лес знаешь, со зверьём договариваешься, вот и проведёшь, – женщина тоже встала и подошла близко. Вот только была ниже меня ростом, – иль приглянулся тебе кто из местных? Рауля нашего уже позабыла? – зашипела змеёй.

– А ты, я смотрю, уже что с дочерью твоей сотворили, тоже позабыла? – я зло глянула на неё и наклонилась ближе, – думаешь, во второй раз жалеть будут? Про тебя забудут? Меня зверь не тронет, моих детей не тронет, за вас я отвечать не собираюсь, – во мне было не меньше змеиного, чем в ней.

Наши гляделки оборвал громкий мужской окрик. Воин стоял неподалёку и сощурившись осматривал нас всех. Это ж какими нужно быть недалёкими, чтобы обсуждать такие вещи так явно!

Я резко развернулась и ушла в сторону своей телеги. В груди клокотало от упоминания Рауля. У них ведь тоже мужья были такие – и били, и во двор босыми выгоняли, и на тахту укладывали, детей не выгнав. И ведь злились женщины на них, ругали, проклинали даже, страшный груз на себя брали. А сейчас говорили так, будто мужья их – благочестивые самые.

Тьфу.

Я забралась на телегу и забилась в самый дальний угол. Обида душила и мне приходилось дышать часто-часто, чтобы не разрыдаться. Неужто я такая неправильная, что мужа своего так и не полюбила? Он ведь детей драгоценных дал, от тяжёлой доли рабыни спас, в жёны взял, кров, еду подарил. Неужто тяжело мне простить все его побои и унижения?

Я подняла голову вверх и длинно выдохнула.

«Доченька, ты самое ценное сокровище. Сам Единый приложил руку к твоему рождению. Сам Единый радовался, когда голосом своим и светом своим ты мир озарила. Сам Единый пел хвалебные песни тебе. А коли уж он тебя любит, творение своё великолепное, тебе грех большой себя не любить».

Так говорила мне моя мама, а ей – её мама, а ей – её. Так я говорила своим детям, а мои дети будут говорить своим. Нас с сёстрами растили вольными и широкими душой, нас купали в любви и ценили. Вот только жизнь дала слишком крутой поворот.

- Мама! – Кирт стучал палкой по дну телеги, – мама!

Я испуганно подскочила. Что-то с Ксандром? Где он?

– Мама! Там плохо! – сын ткнул в сторону.

Трое воинов на плаще несли четвёртого и что-то громко кричали. Остальные трое бежали к ним навстречу и ещё ничего не понимали.

Душа того, кто лежал в плаще, отчаянно сопротивлялась выходу из тела. Не настало ещё её время, но какая-то сила — грубая, тёмная, вязкая — выталкивала её обратно.

Меня, прямо стоящую на телеге, сразу заметили и замахали рукой, подзывая.

– Мама! Помоги! – кричал Кирт.

И я спрыгнула и побежала туда, не думая о последствиях. По велению сердца и своего доброго мальчика. Останься стоять на месте – кто я буду такая, чтобы учить его любви?

Присела на колени рядом с лежащим мужчиной. Рослый, крепкий, черноволосый с густой бородой, бледный, с холодной испариной на лбу и тёмными кругами под глазами. Он неровно дышал, и руки его мелко дрожали.

Пальцами пробежала по телу, думая, что его где-то поранили. Но нет, всё целое. Махнула рукой, прося столпившихся вокруг мужчин замолчать. Своими возбуждёнными голосами они только отвлекали.

Положила голову воина к себе на колени и закрыла глаза. Золотые линии жизни дребезжали, слабели на глазах и в тугой узел собирались на пятке правой ступни. Я быстро перебралась туда, сняла тяжёлый сапог и громко взвизгнула, откидывая его в сторону, когда оттуда выпрыгнула маленькая чёрная змейка.