Я - ведунья. Воспоминания.

5.

Ксандр улёгся на моём животе, положив голову на грудь. Кирт пристроился рядом так, чтобы я рукой могла перебирать его волосы.

– Мам, а лечишь ты людей. Свою жизнь отдаёшь, когда их вытаскиваешь?

– Что ты, сын. Кто я такая, чтобы кого-то насильно вытаскивать. Так только Тёмные делают, да потом откаты получают. Вот только если обычного человека такие откаты убивают, Тёмные их в другую сторону перенаправляют. В животных, например, в могилки. Через мои руки Единый лечит, я только силушке его позволяю через себя проходить. А коль уготовано человеку помереть – хоть всю себя рядом положи, не вытащишь.

– А почему с ними такие беды случаются? Которые до смерти могут довести?

– А чтоб задумался, человек, сынок. Вот этот воин, может, плохо думал о ком, пока дозор водил, или грех страшный сотворил. Вот и укусила его змея. На границе с землями Дряхлой всегда понимается больше.

– А почему тогда живут те, кто много грехов совершил? Почему их змеи не кусают?

– А ты никогда не узнаешь, сынок, что за огонь съедает такого человека изнутри. Это бывает пострашнее змей. Потому что помочь ему, кроме себя, некому.

Мы так и уснули все вместе средь бела дня. Проснулась оттого, что что-то аккуратно гладило по ноге, отчего я испуганно встрепенулась, разбудив сыновей. Ещё змеи?

Только оказался это один из воинов. Он поставил на дно телеги до краешков полную тарелку наваристого бульона с овощами и тремя большими кусками хлеба.

Я кивнула.

– Спасибо.

Поели мы. Кирт съел пару ложек и отказался.

– Мама, кушай ты.

Зато Ксандр искренне радовался. От ягод уже начинали болеть животы.

Вечером, когда шли к ручью умываться, дорогу перешла Тарида.

– Что, – уперев руки в бока и широко расставив ноги, заявила она высокомерно, – в милости у врагов ходишь?

Столько зла было в ней, таким тёмным огнём горели глаза, что младший на руках расплакался. Он всегда людей с недобрыми помыслами чувствовал, а к добрым – ластился.

– Ш-ш-ш, маленький… Зато сытая, – вздёрнула голову и обошла женщину.

Странные они. Закон один: помогай миру, и мир поможет тебе. А коль ненавидишь мир, то же и он к тебе будет чувствовать.

Ночь прошла спокойно, как бы я ни прислушивалась. То ли женщины меж собой не договорились, то ли были настолько бесшумными, что прошли мимо незамеченные. Поэтому звуки утра слушала с подспудным страхом. Но…Все оказались на месте. Только Тарида чернее тучи ходила.

Остальной отряд вернулся ближе к обеду, громко разговаривая и разгоняя сонный воздух над нашей поляной. Они звонко били мечами лезвие об лезвие, в щиты, коротко что-то выкрикивали победное и вели в центре своего круга ещё женщин.

Эти сильно отличались от нас. И дело было даже не в нашей порванной одежде. Эти были гордые, сильные, шли уверенно, прямо держали голову и смотрели на всех смело, без испугу. Словно и не в плен попали, а на трон их вели.

На нас никто не обращал внимания, только пара чёрных глаз сразу же нашла меня в толпе сбившихся у телег женщин. Смотрела горячо, будто ласкала, и я первой отвела взгляд. На кой ему я, да с детьми. Вон каких девок привели.

А девушки эти, как орлицы гордые, встали посередь поля, да спокойную речь с главным вели. Воевода смеётся, довольно смотрит на ту, что говорит. Непонятно ничего, да видно, что люба эта девушка мужчине.

Потом был праздник у воинов. С высокими кострами, с песнями да с мясом на огне. Не пил никто хмельного, но и без него весело им было. Про меня рассказали, что помогла одному из них, из лап Дряхлой вытащила. Воевода только глянул, блеснул глазищами своими, но не подошёл. Это и лучше. Ещё его внимания мне не хватало.

Нас тоже мясом кормили. Тарида всё нос воротила, пока Аглата да все остальные ели его со вкусом. Дети наелись вдоволь. Сочное мясо, жирное, с травами незнакомыми умело обжаренное. У нас в деревне так никогда не делали.

Ночь для всех наступила поздно. Для воинов – потому что они праздновали да песни свои залихвастские пели. Для нас – потому что мы эти песни слышали. Для новых девушек – потому что им притащили только одну телегу и устроиться в ней всем было непросто.

Слушала я мужские голоса и на небо смотрела. Звёздное, пусть и в чужой стороне, но было оно всё равно родным. Пожалуй, только небо в моих злоключениях оставалось неизменным.

На родительский посёлок нападали много раз. У нас и поля были богатые, каждый год урожай дававшие знатный. И скот плодился здоровый. И реки в нашей стороне полноводные. Кто ж себе красоту такую не захочет?

Посёлок был высокой, крепкой стеной обнесён, и люди в нём были такие. Высокие, крепкие, могучие. Мужчины – с детства воины. Женщины – с детства их спины закрывали. Кто ж себе таких людей в услужение не захочет?

Про рабство мы и слыхом не слыхали. Все у нас работали. У каждого дом, семья. Но вот и в нашу сторонушку в мои четырнадцать беда пришла.

То была страшная битва. Отцы да братья до конца стояли, не желали в услужении ходить. С ними жёны их мечи да луки в руки брали, да не суждено было против орды такой выстоять. Когда ворвались чужаки сквозь проломленные ворота, дорога их кровью да телами устлана была. С тех пор я ни разу подобного ужаса не испытывала.

Всех, кто жив остался – забрали. Маму мою к себе главный пристроил, обещал за это нас не трогать. Красивая она женщина, видная, статная. Коса рыжая до пояса, глазища синие, бездонные. Кожа белая, ровная. На неё всегда мужчины засматривались, так что отцу в своё время и побороться пришлось.

И не трогали нас, да только унижения от этого меньше не было. Мы и котлы до поздней ночи драили, и исподнее мужское стирали, и картошку к обеду до кровавых пальцев чистили. Когда нам по очереди восемнадцать исполнилось – к женихам пристраивали. Возьмёт кто – замуж пойдёшь, не возьмёт из-за дурного нрава или взгляда тяжёлого – оставаться тебе в рабынях. Так со старшей случилось: слишком велика в ней горечь обиды была, жалела, что с отцом не слегла. Среднюю забрали да в дальнюю сторонку увезли. А меня Рауль выбрал.