Я - ведунья. Воспоминания.

6.

Дом, в который мы попали, был огромным. В дальнем углу стояла горящая печь, посередине — длинный стол со множеством стульев, вдоль стены — куча лежанок. Свет лился только из высоко расположенных небольших окон. Похоже, раньше здесь был амбар, а не что-то жилое.

Вскоре вслед за мной зашли мужчины, которые принесли тазы с тёплой водой. Налья и я умыли сначала детей, потом, насколько смогли, умылись сами. Эх, сейчас бы не эти крохи, а баньку хорошенькую, да погорячее.

Потом мужчины воду забрали, а на стол бахнули тяжёлые кастрюли. И остались стоять в сторонке. Под их взглядами подходить к столу никто из женщин не решался, но, когда Ксандр совсем расхныкался, я переглянулась с Нальей, отдала ей сына и встала. Мой младший с её дочуркой – самые маленькие среди детей, оттого и терпения у них не было, и страха.

Одновременно со мной у кастрюль оказалась ещё одна девушка, из новеньких. Мне кажется, на её фоне я смотрелась совсем маленькой и юной: столько смелости было в её взгляде, столько гордости в прямой спине, столько силы в каждом движении. Но она улыбнулась первой, став для меня ещё приятнее.

В одной из кастрюль был суп, такой густой и наваристый, что аромат разнёсся сразу же, стоило поднять крышку. Во второй – каша мясная да с маслом посередине. Я наложила себе, сыновьям, Налье и её дочери. И не заметила, как за мной выстроилась очередь с протянутыми тарелками. Так и вышло, что еду всем нашим раскладывала я, стараясь никого не обидеть и поделить поровну.

Поужинали и поставили тарелки на стол, которые тут же забрали наблюдавшие воины. Чего высматривали-то, а? Подмечали чего?

Непонимания было так много, что женщины выглядели пришибленными, оттого молча готовились ко сну. Лежанка была тонкая, с пола тянуло холодом, и я села, облокотившись о стену дома.

– Мама, а зачем мы здесь? – шептал Кирт, укладываясь на плечо.

– Не бойся, мальчик, Единый нас не оставит.

Так и уснули. Дети головы на плечи мои положили, чтобы на холодном полу не лежать, я их руками обняла и то одну макушку целовала, то другую. Пока с Раулем жили, вот так спать с детьми мне не разрешалось. Даже когда новорождёнными сыновья были – соорудил колыбельную да туда велел укладывать. Раз в полгода муж уходил в поход. Его не бывало несколько недель, и эти несколько недель я наслаждалась сном в обнимку с мальчишками. Но вскоре по плачущему Ксандру начал он догадываться, что я их к себе укладывала в его отсутствие. Разозлился тогда сильно. В отцовских краях малыши с матерью спали, пока молоко её сосали. А здесь другие нравы были. И как бы горько не было моему материнскому сердцу, противиться Раулю я не умела.

Поэтому сейчас, в чужом краю, хоть тропка моего будущего и была подёрнута дымкой, я была счастлива.

Вдруг дверь приотворилась, заливая кусочек пола лунным светом, и в дом вошла большая мужская фигура. Осмотрелась внимательно да в мою сторону пошла. Я глаза от испугу закрыла. Пока не видишь – этого как будто и нет.

Долго ничего не происходило. Может, привиделось? Может, ушёл, а я уснула да не услышала? Приоткрыла глаза и дёрнулась назад. Сердце птичкой забилось в груди, да отголоски его в ушах зазвенели.

Тот мужчина черноглазый сидел прямо напротив меня на корточках и смотрел так, словно душу читал. Нахмурился, когда увидел, что напугал, вытянул вперёд руку и тремя пальцами на нас показал. Сердце сильнее забилось, вот-вот выпрыгнет, а мужчина руку с вытянутыми пальцами в кулак собрал да к своей груди приложил.

Я смотрела на него ошалевшими глазами. Дети зашевелились, захныкали, а воин палец к губам приложил да вышел. Понимание знака его было таким большим, что в голове не помещалось.

Он ведь не только меня в сердце своё посадил, но и детей тоже.

– Ох-х, – выдохнула тихонько, пытаясь успокоиться, как дверь приоткрылась вновь и на мои ноги упало тяжёлое одеяло.

Не дышала, пока мужчина подтыкал его со всех сторон, чтобы не продувало. Ненадолго задержался над моим лицом и что-то по-свойски сказал. Язык странный, но в его словах было нечто такое, отчего мурашки по телу разбежались.

Всю ночь потом уснуть не могла, а под утро на меня злобной крысой смотрела Тарида. Ни слова не сказала, но взгляд прожигал не хуже горячего уголька, выпрыгнувшего из печи.

Нам снова принесли сначала тазы с водой, потом кастрюли с кашей. В этот раз дверь не закрывали, и все воины наблюдали за нами с улицы. Под таким пристальным вниманием делать что-то было ещё сложнее, чем вчера, и гордые девушки, язык которых мы не понимали, даже не подошли к столу.

Дети же есть хотели несмотря ни на что. Да и каша была ароматная с лужицей масла посередине. Опять же первой подошла к столу, наложила детские порции да села так, чтобы спиной отгородиться от воинов. Тот, что приходил ночью, тоже здесь был. Чёрный взгляд его как будто смягчился, стал теплее.

Когда были убраны все кастрюли да тарелки, в дом вошёл воевода. Высокий, гибкий, как молодое дерево, волосы тёмные, вихрастые и улыбка на лице шальная. Говорил и глаз с той, что люба ему была, не сводил.

– Вы – жёны, – обвёл рукой сначала нас, потом воинов позади себя.

Говорил с сильным искажением, но, поднапрягшись, понять его было можно.

– Сегодня и завтра вас отвезут домой.

И если наши женщины выдохнули, потому что под словом дом понимали то родное селение, откуда их и вывозили, то незнакомки напряглись и начали недовольно переговариваться. Вперёд вышла та, что воеводе в сердце запала. Статная, одного роста с ним, смело смотрела ему в глаза да что-то наговаривала на своём. Речь лилась водицей, что по большим камням течёт: столько в ней было силы и злости.

Мужчина смотрел и улыбался. Глубоко в его сердце дева проникла, с первого взгляда заприметил. Ох и непросто двум таким сильным под одной крышей придётся.