Я - ведунья. Воспоминания.

7.

Мы несколько раз останавливались: Сэнар слышал, когда дети начинали плакаться и просить чего. С дороги съезжал, к нам подходил, глазами спрашивал: «Что надо?». И без злобы это, без нетерпения. Я знаками то на кусты показывала, то пить просила, то есть.

Сэнар тут же бурдюк доставал, в руки мне холщовый мешочек с вяленым мясом всучил, лепёшку разломал и детям отдал, нам же с ним поверх лепёшки сыра белого большой кусок положил.

Только я собралась сыр этот поделить между детьми, он руку мою остановил и головой покачал. Сказал что-то на своём. Я плечами пожала: «Не понимаю тебя».

Врала. Поняла. Не язык, а запрет мужицкий – хочешь выжить, позаботься сначала о себе. А в следующий миг застыдилась: Сэнар свой сыр промеж детей поделил.

– Я – тебе, им, – рукой показал на себя, меня и детей, – ты – себе.

В груди стало тесно от его слов. С Раулем такое могло только сниться: он первым садился за стол и наедался. Только потом я с сыновьями есть могла. Рауль был мне мужем, главой дома и добытчиком, и всё лучшее забирал себе.

Мерное покачивание повозки усыпило детей, и я прикрыла их одной из шкур. Диво какое – шкуры. В наших краях были одеяла пуховые, тяжёлые, иль покрывала стёганные, цветастые. Из шкур шубу да варежки делали для холодов лютых. А тут – везде они лежат. Откуда только зверья столько нашли.

Ехали целый день и целую ночь без продыху. Сэнар останавливался только по нужде, ел также сидя, запивая водой из бурдюка. Как бы страшно мне ни было в незнакомом лесу под завывание волков, уханье сов да треск веток под лапами неведомых существ, я не выдержала и уснула.

Тут же, как мне показалось, открыла глаза. Только теперь надо мной проплывали ветки под светло-голубым небом, а не когтистые лапы демонов неведомых. Я потянулась, чувствуя, как затекло всё тело, и села.

Дети спали под боком, лес стал реже и светлее, широкая спина Сэнара всё так же сидела впереди. Лошади устали, но он их сильно и не подгонял.

Как из лесу выехали, рукой вперёд показал.

– Дом.

Катилась телега мимо поля засаженного, на котором пшеница озимая на лёгком ветру покачивалась. И вдалеке деревенька виднелась, крыши разноцветные, из некоторых дым шёл. По мостку малому проехали – там в речке гуси важные плавали, да стая уток белоснежных на берегу копошилась.

Сильнее внутри себя Единого о защите просить начала: в деревню въехали. Поздоровалась с Хранительницей её. Виделась она мне бабушкой мудрой с двумя косами седыми до земли достающими. Бабушка нить тянула да на веретено закручивала, на нас глянула и кивнула. Я кивнула в ответ, разрешения на житьё-бытьё и защиты попросила.

Старое это было место, древнее. И деревня такая же. Большая, в несколько улиц. Но дряхлых домов видно не было: все яркие, с крышами разноцветными, в зелени утопающие. Птицы трели свои переливчатые вырисовывали в воздухе, куры квохтали, маленьких своих гулять выводили да в зелёной траве копошились, вдали мычанье коров слышалось. И люди выходили на телегу нашу смотреть. Дети смеялись и рядом бежали, кричали что-то Сэнару, а тот им коротко отвечал. Мужчины руками махали, но стоило нас увидеть – застывали, будто замороженные. Крепкие то были мужчины, одетые в широкие рубашки да в такие же штаны, загорелые, с бородами обстриженными. Женщины в ярких передниках да в цветастых расшитых платьях, будто на праздник собирались. Рауль такие только на гуляния мне дарил. На голове платки белоснежные, завёрнутые причудливо, в ушах серьги тяжёлые, на шее бусы крупные. Красивые то были женщины.

Неспешно подъехали к дому. Заборов здесь не водилось – сразу на крыльцо попадал. Остановил Сэнар телегу, а вокруг него уже детвора запрыгала, защебетала. Достал он один из мешков, хоть и серьёзен лицом, да глаза улыбаются. Открыл мешок на чуть-чуть и стали дети руки свои туда по очереди совать.

Высунут – и прыгают, визжат от восторга. Кому леденец в форме петушка достался, кому – на солнце похожий. Всем достались сладости, никого не обделил Сэнар. Родители их стояли вокруг нас, улыбались, меж собой словами бросались. Одна женщина к Сэнару подошла да руку на плечо положила. Заговорила что-то ласковое, смотрела на него, будто кошечка послушная. Красивая она была, взгляд сам собой тянулся к очень светлым глазам, к чёрным, как вороново крыло волосам, туго в косу толстую заплетённые, к коже белой, будто и солнца не видавшей. Телом мягкая, плавная. Было на ней платье зелёное с несколькими подъюбниками, рукавами широкими, с поясом расписным.

Кольнуло нехорошее в сердце. Был в ней тьмы кусочек, да у кого ж из нас её нет? Так и не поняла, почему воротило меня от незнакомки этой. Вот и Сэнар посмотрел на неё недовольно, руку аккуратно с плеча убрал и к моим подошёл. Женщина губы упрямо поджала, ножкой топнула да на меня взгляд глазищ своих странных бросила.

«В каждой женщине есть это чувство, дочь, когда понимаешь, что не тот человек, кем представляется. Верь ему», - так мама мне говорила всегда.

– Мам! – Кирт то на меня глядел, то на мешок: редко они такие сладости ели. Вот и сейчас хотел очень, но побаивался сын.

Я головой кивнула.

– Можно, – улыбнулась ему. Посмотрела на людей – нет женщины больше той.

Кирт подполз, несмело руку засунул и тут же высунул. В руках на солнышке просвечивала янтарная кошечка. Ксандр захныкал: «Тоже хочу!». Я его чуть подтолкнула и вытащил младший тёмно-коричневого медведя. Глаза сына расширились в удивлении. Сэнар рассмеялся и смех его грудным был, глубоким таким. Глянул на меня довольно из-под своих кустистых бровей. Хорошо было этому человеку дома, душа его из чёрных пут битв освобождалась да светилась сейчас.

Помог нам слезть. Дети уже доверчивей к нему подходили – стоило ему руки протянуть, тут же шли без испугу. Я сначала сама было хотела спуститься, но Сэнар головой покачал и на руки взял.