Я вернусь к нормальной жизни

37. Прошлое часть 13

Июнь, 1998г.

Холодное дерево ступеней веранды въедалось в кожу даже сквозь джинсы. В руке Гермионы тяжело покачивалась почти пустая бутылка огневиски, отливая призрачным янтарём в лунном свете. Она не пила — она методично уничтожала, глоток за глотком, пытаясь сжечь изнутри тлеющие угли стыда и невысказанной боли, что оставила в ней Джинни.

Бывший дом Северуса Снейпа. Ирония судьбы, горькая, как дым от сгоревших зелий, витала в самом воздухе. Теперь он принадлежал Драко — молчаливому, мрачному наследнику, который, как и она, искал спокойствие и безопасность в этих стенах, пропахших тайнами и полынью.

Гермиона уставилась в одну точку в темноте, но видела не её, а искажённое болью лицо Джинни, слышала не гул машин, а её леденящие душу слова: «Нет для тебя места… Уходи…»

В горле встал ком. Она снова глотнула огневиски. Жидкость обожгла пищевод, но не смогла растопить лёд в груди.

Отчаянное, иррациональное желание поднялось из глубин опьянённого сознания — зайти внутрь, пройтись по скрипучему полу и обратиться к Блейзу. Он не отказался бы. Он, с его вечной готовностью заглушить боль чем угодно, от виски до безрассудства, понял бы её без слов. Они могли бы молча разделить эту бутылку на старой веранде, в этом призрачном доме, где тени прошлого были такими же жильцами, как и они.

Но она не двинулась с места. В этом алкогольном оцепенении, в этой почти что тишине, было своеобразное, горькое блаженство. Здесь, на краю мира, в одиночестве, которое жгло сильнее огневиски, можно было наконец перестать быть Гермионой Грейнджер. Можно было просто быть — потерянной, разбитой, но на мгновение свободной от необходимости что-то доказывать.

Она закрыла глаза, позволив огню в животе и гулу в ушах унести последние обрывки мыслей. Ночь была бесконечно длинной, а бутылка — такой маленькой.

Странный был день. Он пронзил её временем, как шрам — резкой болью, внезапным онемением и призрачным зудом уже затягивающейся раны. Она успела побывать на волоске от смерти, ощутив ледяное дыхание воды в лёгких и цепкую хватку паники. Потом был Драко — его пальцы, смывающие с неё не только грязь, но и часть той брони, что годами ковалась вокруг её сердца. Новые чувства, острые и пугающие, как вспышка света в тёмной комнате.

А потом — Нора. И Джинни. Её глаза, полные не просто гнева, а настоящей, неподдельной ненависти. Удар, от которого не оправиться. А может, они уже и не подруги? Этот вопрос висел в воздухе, как ядовитый газ, беззвучный и смертельный.

Она сделала последний глоток огневиски. Жжение в горле было слабым утешением. Кто бы её ни осуждал — Малфой, Забини, даже её собственная израненная совесть — Гермиона знала: Джинни была права. Её гнев был справедлив. Он был чистым, ясным, как клинок. Он исходил из раны, которую можно было увидеть и понять.

Лучше эта яростная, обжигающая правда Джинни, чем та, что носила в себе Гермиона. Та, что гноилась глубоко внутри, в месте, куда не проникал свет. Лучше думать, что она отсиживалась в безопасности, струсила, предала. Это было просто. Это можно было простить. Со временем.

Но знать настоящую правду? Узнать, чем на самом деле занималась Гермиона Грейнджер во время войны? Что именно она соорудила этими своими, теперь дрожащими от виски, руками? Увидеть не трусость, а холодный ужас её выбора? Услышать не о бегстве, а о слишком страшных жертвах, принесённых во имя победы?

Нет. Это была милость — последняя, что она могла сделать для них. Для себя. Потому что правда была тем монстром, который сожрал бы их всех целиком. И она одна оставалась его хранителем.

За свинцовыми стеклами Драко стоял недвижимо, как тень, вобравшая в себя всю тьму этой ночи. Он видел её. Уже второй час. Стеклянная преграда делала картину сюрреалистичной, будто он наблюдал за немым кино о чужой боли.

Она лежала на спине на старых досках крыльца, бутылка огневиски стояла рядом. Её взгляд был устремлён в звёздное небо, вечно затянутое дымовой пеленой, но она смотрела сквозь него — куда-то дальше, в какую-то свою бездну. Лишь изредка она приподнимала голову, чтобы сделать глоток, и тогда профиль её напрягался в болезненном усилии, чтобы проглотить не только виски, но и ком отчаяния, стоявший в горле. Потом она снова опускалась на грубые доски, растворяясь в немом диалоге со звёздами.

И он стоял. Не двигаясь. Рука непроизвольно сжимала свой собственный бокал с тем же виски, но он был почти полон. В этом была вся проблема. Он был трезв. Слишком трезв для того, чтобы выйти.

Пьяный Драко, налитый до краёв горькой отвагой, вышел бы к ней в первую же минуту. Плюнул бы на все условности, на всю эту непробиваемую стену между ними, подошёл, грубо протянул бы руку и сказал что-то колкое, за что её бы передёрнуло, но что стало бы тем самым крючком, который позволил бы вытащить её из самой себя. Пьяному было бы всё равно.

Но трезвый Драко помнил всё. Помнил её слезы. Помнил ледяной тон. Помнил собственное хрупкое, новообретённое чувство… чего? Ответственности? Привязанности? Он боялся своим неверным шагом, не тем словом разбить эту хрустальную скорлупу молчания, в которой она заперлась. Боялся, что его присутствие станет последней каплей, и она сломается окончательно.

Он наблюдал, как она в очередной раз отпивает, и его собственное горло рефлекторно сжалось. Он был на разных полюсах с ней — она тонула в огне, чтобы забыться, а он стоял в трезвости, чтобы помнить. И эта пропасть между ними казалась сейчас непреодолимой.

Он отвернулся всего на минуту — ровно настолько, чтобы сменить стакан виски на чашку ароматного травяного чая. Но когда взгляд снова метнулся к окну, крыльцо было пусто. Чашка с тонким фарфоровым звяканьем заплясала на блюдце в его внезапно непослушных пальцах.

«Где ты, чёрт возьми...» — мысль, острая и холодная, пронзила сознание, и он уже не шёл, а летел к двери, палочка сама оказалась в руке, готовая к любым — самым ужасным — заклятьям.