Я видел

Я видел

«Железяка» — так в моём подъезде называли особую лестницу: конструкцию в два пролёта, соединяющую бетонную площадку девятого этажа и люк в потолке. Тот вёл в маленькую будку с дверью на крышу.

По сравнению с обычными ступенями железяка была весьма узкая, поэтому свободное пространство по бокам для безопасности закрывалось решёткой.

Во дворе, помню, ходили разные байки. Особенно про будку над люком. Старшие пацаны рассказывали, как слышали оттуда тихий смех, а одна бабка говорила, что ночью видела в глазок два огонька в темноте за решёткой. Меня завораживали эти истории, но потом я вырос и перестал в них верить.

До недавних пор.

В конце мая не стало дедушки, и его квартира на восьмом этаже досталась мне. А в начале сентября надо мной поселился одногруппник — Пашка.

Как человек он мне не нравился: чересчур жеманный, с какой-то гнильцой. Воспитывался Пашка мамой и бабушкой, имел нездоровый интерес к пожилым женщинам и терпеть не мог, если я заводил разговор с его лучшей подружкой в институте. Связывала нас лишь учёба.

Но всё изменилось, когда родственники купили ему квартиру.

Я отнёсся к нашему соседству равнодушно, Пашка же, наоборот, зациклился на этом. Зачем-то растрепал всей группе, стал называть меня «соседушкой» и приглашать в гости.

Пару раз я заглядывал к нему, даже заносил пиво, думал, посидим, пообщаемся: вдруг на самом деле Пашка окажется нормальным малым. Но он не пил. Сидел с довольной рожей и по полчаса болтал о себе, хвастался рисунками, коллекцией винила и раритетным проигрывателем.

Несмотря на то, что дружбы у нас не выходило, он не переставал звать меня. Мне это порядком надоело, и я ляпнул ему первое, что пришло на ум: «Боюсь железяки!»

И рассказал все байки, которые помнил. Тут на руку сыграл ещё один момент: освещение в подъезде. Летом установили новые лампы с датчиками, те включались с противным щелчком и работали, пока улавливали движение. Но странно: тех, кто спускался, замечали ещё на лестнице; однако, если кто-то шёл наверх, то свет зажигался поздно, когда человек уже добирался до этажа.

— Понимаешь, у тебя же тут железяка на площадке… — говорил я. — Не хочу к тебе по темноте подниматься… Тем более, по-моему, на девятом из четырёх квартир жилая только у тебя. Ты прикинь, встречу кого-нибудь, сразу инфаркт поймаю!

И его это озадачило. А спустя несколько дней начались странности. Вечером Пашка не включил свою музыку, хотя это он делал регулярно, ставил так громко, что даже я, этажом ниже, различал слова в песне. Но в этот раз из его квартиры донёсся только быстрый топот среди ночи, а затем — тишина.

На следующее утро мы увиделись.

Погода стояла тёплая, а в квартире жарило отопление. Я вышел на балкон, раскрыл окно и высунул голову, хотел подышать свежим воздухом. И вдруг услышал шёпот сверху.

— Пашка, ты? — спросил я.

Всё разом затихло, а спустя две секунды из окна девятого этажа показалось бледное лицо.

Я поёжился от неожиданности:

— Случилось что?

— Помоги мне… — прошептал он, и губы его затряслись.

На все мои расспросы он качал головой, изредка повторяя свою просьбу.

Я, признаться, совсем не переживал. Мне стало банально интересно, что его так перепугало. Брякнул, что скоро буду, нацепил тапки и вышел из квартиры.

— Открывай давай! — кричал я, вдавливая кнопку звонка.

Пашка говорил через закрытую дверь:

— Это ты?

Я цокнул и помахал ему в глазок:

— А кто ещё?!

Он помедлил немного и открыл.

Только я вошёл, как Пашка сразу захлопнул дверь и потянулся к замку. Я остановил его, предложил спуститься ко мне и всё обсудить. Это выглядело как забота, но мне просто не хотелось оставаться в чужой квартире.

Пока мы спускались, Пашка украдкой поглядывал на железяку, и в его глазах читалась настоящая паника. Так маленькие дети, оставшиеся дома одни, заглядывают в соседнюю комнату, когда слышат оттуда шорохи.

У себя я усадил Пашку за стол, налил чаю, дал валерьянки. С расспросами не приставал, ждал, пока успокоится.

Он начал разговор первым:

— Побудь со мной ночью, а? Меня убить хотят… Я вчера в универе задержался, домой поздно вернулся. А у нас лифт почему-то не работал. Я по лестнице поднимался и всё об этой железяке думал. Дошёл до своего этажа, весь мокрый уже был. Не знаю, адреналин в голову ударил или что… Короче, решил я к люку подобраться, страх перебороть. Залез, толкнул крышку и увидел… — Он запаниковал. Разводя руками, Пашка силился выдавить из себя объяснения, но не мог: — Красное… И чёрное… Всё какое-то неправильное…

— Ну ладно, ладно… — поддержал я. — А потом что?

— Домой побежал… — тихо ответил он. — Закрылся, сел на пол и… Заплакал, в общем. Слышу — датчик щёлкнул, выключился. И следом ещё раз! Я подскочил к глазку, а там ничего не видно, темнота одна. Не пойму… Вдруг сообразил: кто-то с той стороны есть! Не то глазок прикрыл, не то в него смотрит…

— Что он так увидит?.. — поморщился я.

— Не знаю! — выпалил Пашка. — Мне не до того было. Как отпустило немного, пустырника выпил и пошёл спать. А ночью — звонок в дверь. Проснулся, чуть с кровати не рухнул. Сидел, боялся ноги на пол спустить. А мне звонят и звонят… Я маме набираю, она не отвечает. Ладно, думаю, пойду хоть в глазок посмотрю. А там мама! Только лицо синюшное, в морщинах. Стоит с открытым ртом, зубы жёлтые… И не моргает. Звуки какие-то издаёт, очень странные. Как одышка. И я на неё таращусь, взгляд оторвать не могу от ужаса. А она как улыбнётся! И спрашивает: «Видел?»

Меня пробрало. А Пашка глотнул чаю и продолжил:

— Как иголкой в сердце… Чувствую, ноги подкашиваются. Попятился — и на балкон. Всю ночь там просидел, задремал. С утра проснулся, молиться начал. Потом ты меня окликнул…

Я не знал, что ему сказать. Услышанное не укладывалось в голове. Но Пашка рассказывал убедительно. Сидел бледный, с трясущимися руками, и часто дышал, точно вот-вот расплачется.