Я воскресла в теле ведьмы

ПРОЛОГ – «Огонь, который не мой»

Лифт застрял на седьмом. Двери дёрнулись и не открылись, как будто дом тоже боялся того, что происходило этажом ниже. Я уже бежала по лестнице, и воздух становился густым – пахло горелой пластмассой, мокрой шерстью старых ковров и чем-то сладким, как перед обмороком. В такие минуты мир сжимался до простых вещей: перила скользят под ладонью, ступени бегут, колени протестуют, а где-то внизу кричит ребёнок – коротко, сипло, как свисток, который уже почти не звучит. Я схватила шарф и намочила его из пластиковой бутылки – привычка из детских инструкций МЧС, смешная и упрямая, и прижала к лицу. «Огонь забирает, чтобы вернуть по-другому», – подумалось мне чужой фразой, и я оттолкнула её, как кошку, лезущую под ноги.

На пятом коридор уже дышал: жар выталкивал меня назад, как сильный человек, не желающий пускать в комнату. Тепло било не ровно, а пульсами, и каждый как удар сердца дома. Я упёрлась плечом в дверь с номером пятьдесят два, из-под которой валил дым, замок дрожал. Соседи галдели на площадке, кто-то молился, кто-то снимал на телефон, как будто чужая беда безопаснее через экран. Я крикнула:

— У кого ключи? Там ребёнок!

В ответ – «Скорую вызвали!», «Пожарные уже едут!», «Не лезь!» – стандартные молитвы к невидимому взрослому миру, который за нас всё решит. Но крик внутри меня уже перешёл на другую частоту, и я поняла: если ждать, останутся только объяснения, почему не получилось.

Я ударила в дверь ногой, раз, второй. Дерево хрустнуло, и струя дыма с рыжими искрами облизнула меня по щеке. Мир стал узким, как горлышко бутылки. Я рванула шарф выше, на глаза, чтобы не видеть ничего лишнего – глупая магия ткани. Внутри было не видно ничего, кроме огня: он не просто горел, он двигался струями, языками, как зверь, которого разбудили слишком рано. Я пригнулась и поползла, считая вдохи: раз, два, три – выдох; раз, два, три – не кашляй.

— Алё? — сказала я в пустоту, потому что из памяти всплыло это мягкое «алё» вместо «эй», и стало легче. — Малыш, кричи. Где ты?

Ответом было хныканье, тоненькое, как струна: справа.

Я добралась до комнаты и упёрлась в жар, который шевелил волосы на руках, будто кто-то дышал в упор. Огонь пожирал синтетику на шторах и лизнул кресло у окна – оно уже светилось, как уголь. Ребёнок сидел под столом, прижав к груди мягкого медведя: большой, с потерянным глазом, и я подумала, как странно, что у медведя нет глаз, а у нас сейчас тоже может не стать.

— Слушай, — голос хрипел, но я заставила его прозвучать спокойно. — Мы играем в поезд. Я машинист. Стол – тоннель, а коридор – дорога. Ты ко мне, я тебя на руки, и мы выезжаем. Понял?

Он кивнул, растерянно и сосредоточенно, как кивают дети, когда мир вдруг предъявляет серьёзные правила. Я подползла, поднырнула, взяла его под мышки – лёгкий, горячий, как грелка. Медведь не помещался, и он упрямо не хотел его бросать. Я сказала в шарф:

— Возьмём всех. У нас большой поезд.

Мы двинулись назад. Пол потрескивал под коленями, и я представляла плитку как карту метро: каждая клеточка – станция, а выдох – прибытие. Где-то треснул телевизор, и стекло рассыпалось искрами. Одна упала на мою ладонь и прожгла кожу, я вдохнула боль и спрятала её в карман, чтобы ребёнок не заметил. В дверях огонь ударил нас лбом – резкий, как чужая ругань, и я поняла, что времени осталось ровно столько, сколько занимает одно «мама».

Толпа на площадке зашевелилась, кто-то рванулся вперёд, кто-то назад. Ребёнка кто-то подхватил, и из рук у меня вместе с ним вырвали медведя. Я хотела сказать: «Осторожно», но горло сжалось, голос стал как ножовка по стеклу. В этот момент воздух в коридоре изменился, будто кто-то гигантский сделал шаг в комнате. Пламя втянулось, вдохнуло меня, и я увидела, как потолок прогибается, как тонкая корка льда на весенней лужe.

— Назад! — крикнул мужчина в форме, вложив в это слово не язык, а всю свою жизнь.
Я подумала: «У меня тоже есть жизнь», – и всё равно шагнула вперёд, потому что там, за дымом, оставалась ещё чья-то дверь, и может быть, кто-то, кто не умеет кричать.

Взрыв был не громким, а глухим, как хлопок ладоней в церкви. Свет развернулся изнутри, как простыня, встряхнутая ветром, и на мгновение всё стало прекрасным: никакого дыма, никакой тесноты, только белизна, как первый снег под фонарём. Я подумала, что странно – умереть и увидеть не чёрное, а белое. Тело стало очень лёгким, почти смешным, как будто меня обменяли на шарик, который кто-то держит за ниточку. Я попыталась вдохнуть, и почувствовала чужое дыхание. Оно не было страшным, скорее – удивлённым, как если бы кто-то вдохнул вместе со мной, но глубже, шире, взрослее.

Я хотела сказать: «Я сама», – но рот не открылся. Белый свет под кожей зашевелился, и мне показалось, что в моих венах кто-то перебирает струны, проверяя, как они звучат. «Огонь забирает, чтобы вернуть по-другому», – сказало внутри, уже не моим голосом, и я наконец поняла, что спорить бессмысленно: поезд ушёл, тоннель сместился, карта мира перевернулась на другую сторону.

Когда свет начал краснеть, не как рассвет, а как кровь, поднесённая к глазам, я услышала, как где-то далеко плачет ребёнок. Плач уменьшался, превращаясь в шорох, а затем и вовсе пропал. Осталось только чужое, медленное дыхание, и моя ладонь, которую обожгла искра, вдруг стала прохладной, будто её держала другая рука. Я попыталась ухмыльнуться: «Ну здравствуй, незнакомка». И растворилась в белизне, как сахар в горячем чае.

Белый свет не исчез, он расслоился, как тонкая ткань под водой, и я поняла, что не держу себя в привычных границах: руки и ноги были понятиями, а не вещами, и это почему-то не пугало сразу, как будто организм, сброшенный с высоты, еще не успел сообщить мозгу, что мы летим. В этом молоке света слышалось дыхание, ровное, с длинным выдохом, словно кто-то рядом спал и не подозревал о моём присутствии. Я попыталась подстроиться под ритм, поймать его, как ловят чужую походку, чтобы не споткнуться, и только тогда заметила, что моё собственное дыхание идет вразнобой: вдох короче, выдох срывается, как будто я спорю.