Я воскресла в теле ведьмы

ГЛАВА 1 – «Имя из пепла»

Я проснулась от звука, который был не звуком, а шёпотом металла о воздух: где-то под куполом тихо перезванивали колокольчики, будто потолок дышал и звонил на каждом вдохе. Я сперва подумала, что всё ещё слышу гул пожарной лестницы и треск обуглившейся балки, но вместо жара меня встречал сухой холод, похожий на воду из горного ручья – чистую до боли. Я не знала, где я, и тело мне не отвечало: пальцы лежали чужими, веки были тяжёлыми, как мокрая ткань, а между лопаток пульсировало что-то упрямое и живое, словно там поселился маленький, сердитый огонь.

Я вдохнула слишком глубоко и закашлялась, воздух пах горелыми травами, но не тем дымом, от которого горят глаза, а внимательным, аптечным запахом, который обещает облегчение и не даёт его. Когда я распахнула глаза, мир оказался каменным. Стены – серые, крупнозернистые, как если бы их лепили из зимнего тумана. По ним тянулись полосы тёплого света от факелов, и тени, складываясь, рисовали рёбра гиганта. Под потолком, на перекрёстках сводов, висели связки тонких серебряных бубенчиков. Ветерка не было, но они отзывались на каждый мой вдох, точно слышали, что я вернулась.

На шорох моей попытки сесть люди вокруг упали ниже, чем позволяют колени. Не посыпались, нет, а будто жизнь в этих стенах натренировала их: ладони на полу, головы опущены, глаза спрятаны в складках чёрных плащей. Я не сразу поняла, что они склоняются передо мной. Нет, перед кем-то другим, живущим во мне.

— Госпожа вернулась, — сказал кто-то тихо слева, и слова, едва сорвавшись, застекленели, как выдох на зимнем стекле.

Я машинально посмотрела вниз. На груди, под грубой, чужой тканью сорочки, что-то билось и светилось. Я коснулась и едва не вскрикнула: под кожей, в форме знака, которого я не знала, горячо пульсировал ожог. Он не жёг, но его жар был личным, интимным, как память о руке, державшей мою. Пульс пошёл в пальцы и отозвался в висках. Я вспомнила мальчика, дым, лестничный пролёт, потрескавшийся без предупреждения. Вспомнила крик – мой или не мой, и белый свет, который не был светом, потому что у него было дыхание.

— Где я? — голос вывернулся странным, ниже обычного, чуть хрипловатым, как будто им давно не пользовались. — Что происходит?

Никто не поднял глаза. Один из слуг – мальчик, совсем ещё юный, с тонкими запястьями выпустил из пальцев кувшин, и вода, ударившись о камень, вытекла кругом, как маленькое озеро, в котором сразу отразились огни. Он прошептал то же самое, как эхо: «Госпожа…»

— Не называйте меня так, — сорвалось резко, и я тут же пожалела: воздух стал вязким, сопротивляясь словам, будто не хотел, чтобы я отказывалась от чужого имени. Я сглотнула, в горле неприятно скрипнуло, и тогда я впервые поняла, что это место – не сон и не реанимация, что запах трав принадлежит не больнице, а миру, где огонь и железо договорились жить в одном помещении.

Я села, облокотившись на подушки. Ткань казалась дорогой – глухие, тяжёлые узоры, похожие на замёрзшие волны. Чёрные плащи, факелы, колокольчики, словно кто-то собирал этот антураж по принципу «всё, что пугает». Но страх пришёл не от этого. Он пришёл, когда мои руки – эти руки, тоньше моих, с длинными пальцами и светлым шрамом у основания большого послушались слишком легко, как будто всегда двигались так. Чужая пластика выдала чужую историю.

— Посмотрите на меня, — сказала я тем, кто стоял ближе всего.

Никто не посмел. Только женщина, укрытая платком, медленно подняла подбородок: у неё были тёмные ресницы и бледный рот, сжатый так, будто каждое слово давалось ценой куска сердца.

— Госпожа, — произнесла она осторожно, — вам нельзя волноваться. Лекарь велел ждать. Он сказал… он сказал, вы вернулись.

— Куда? — спросила я. — Откуда?

Она не нашла ответа. Колокольчики на сводах вдруг отозвались длинной, едва слышной волной, и я почувствовала, как ожог под кожей дёрнулся, будто кто-то снаружи потянул ниточку изнутри. Мой взгляд ухватился за щель между портьерами: за толстым стеклом окна, посеребрённым инеем изнутри, распласталась белая, безликая тундра, и над ней висело небо, как выцветший суконный плащ. Солнца не было. Может быть, у этого мира оно умерло раньше меня.

— Я хочу воды, — сказала я, чтобы занять рот. Мальчик торопливо подал кубок, в нём вода пахла железом и хлебом. Я пила медленно, следя за тем, как руки держат вес, как мизинец поджимается – не мой жест, чужой. И в этом пустяке мне стало по-настоящему страшно: я не знала своих же рук.

— Скажите, — я выдохнула, — как меня зовут. Здесь.

Женщина со светлым платом стиснула пальцы.

— Лианна Морвель, — ответили сразу несколько голосов, и от того, как синхронно это прозвучало, по спине пробежал ледяной муравейник. — Госпожа Лианна.

Имя ударило в виски, как молоток по тонкому стеклу. Что-то в ожоге отозвалось: не болью, а узнаванием. Я отрицательно качнула головой, хотя делала это осторожно, чтобы не спровоцировать новую волну вязкого воздуха.

— Я не… — начала и остановилась. Ткань реальности, казалось, готова была затянуть мне рот. — Я не помню.

Слуги зашептались. Не громко, шёпот в таких местах никогда не громкий, но он сразу же стал оседать мне на плечи, как лёгкий пепел. Я поймала собственное отражение в начищенном металле подсвечника: чужое лицо – скулы резче, волосы темнее, глаза, в которых золотая пылинка дрожала, не решаясь либо погаснуть, либо вспыхнуть. Я коснулась щеки кончиками пальцев, словно проверяя, насколько эта кожа – кожа.