Я воскресла в теле ведьмы

ГЛАВА 3 – «Ведьма, которой я не была»

Я поднялась среди ночи, когда тишина в покоях стала похожа на воду – густую, прохладную, упругую, и любое слово могло бы расплескать её по каменным плитам. Факелы дышали ровно, но их свет будто ржавел на краях гобеленов, от золота нитей оставалась только память, как от улыбки, которую больше не кому носить. Я дотронулась до стены, где висела выцветшая картина – девушка в венке из сухих трав смотрела поверх моего плеча, словно знала, что за её взглядом скрыто что-то живое и недоброе.

Пальцы нашли крошечный люфт в рамке – едва слышный щелчок, и камень поддался. Воздух плеснул запахом гари и железа, а за картиной открылся тайный ящик, такой узкий, будто его делали для дыхания, а не для вещей. Там лежала книга – чёрная, как осевший пепел, с обожжёнными краями, простроченными чем-то, что походило на нитку крови. Я взяла её обеими руками и ощутила странный вес: не тяжёлый, нет, а умолчанный, как вина, о которой не говорят вслух.

«Не открывай», – сказала часть меня, ещё называвшая себя Алисой из прежней жизни. «Открой», – шептало тело Лианны, и шёпот этот зудел под кожей, прямо в том месте, где руна-ожог пульсировала на груди. Я сдалась раздражённо, и по-глупому честно – щёлкнула застёжка, и страницы зашуршали, как сухой лес перед огнём.

Чернила не были чернилами. Они блестели мокрым, густым оттенком, от которого хотелось отдёрнуть руку, и, стоило наклониться ближе, как тёплый металл ударил в ноздри. Буквы на первой странице – обманчиво ровные, дисциплинированные, едва заметно шевельнулись, точно прислушивались ко мне. «Чтобы понять чудовище», – прочла я, – «нужно дотронуться до его сердца. Иногда оно твоё». Слова будто вспыхнули изнутри и медленно погасли, оставив после себя тонкий отзвук, как у колокольчика, который звенит уже не звуком, а памятью о нём.

Я коснулась строки кончиком пальца – неосторожно, как всегда, и чернила повели себя как живая вода: дрогнули, впились в кожу, отозвались лёгким жаром. На запястье проступил тонкий завиток, повторяющий фрагмент руны на груди, и я вдруг поняла, что книга – это не запись, а инструмент, дверь без щеколды.

«Я – Лианна Морвель», – продолжала следующая строка, – «меня учили считать огонь орудием, но я узнала: огонь – язык, на котором мир разговаривает с виной». Отвращение подступило ко рту вязкой горечью. Я не хотела слышать её «я», переползающее в моё. Я хотела остаться наблюдателем, вежливой гостьей в чужом теле, но каждая фраза пододвигала стул ближе к столу, за которым давно начали без меня.

Я листнула дальше, и страницы хлопнули, как крылья. Слова показывали короткие сцены – не видения, нет, а ледяные отпечатки на внутренней стороне век: зал Совета, серебряные маски, шёпот закона; руку мужчины в железе – сухие костяшки пальцев, терпеливые, как камень; быстрый росчерк подписи, где имя «Лианна» было начертано слишком твёрдо, будто написавшая в этот момент ненавидела собственные буквы. Между строк затаивался голос, и он не был злым, он был усталым.

Я ловила себя на том, что отвечаю ему про себя, как отвечают незнакомцу, который вдруг угадал твой старый страх. «Нет, – думала я, – если ты чудовище, почему в этих словах так много просьбы о пощаде?» Чернила принимали мои возражения, как зеркало принимает дыхание, – матовым запотеванием и мягкой пеленой.

Я закрыла книгу на секунду, но рука сама вернулась к обожжённому краю, и тогда сработала ещё одна защёлка – глубже, ближе к сердцу истории. На форзаце проступил знак, как след от горячего клейма: круг, разорванный в одном месте, и внутри – крошечный мостик, переброшенный через пустоту. Он был похож и на мою руну, и на тот самый мост, что не выпустил меня ночью из крепости. «Граница не пускает без права», – всплыло из чужого – или моего? – и я поняла, что книга связана с местами мира, как нерв с кожей.

— Хватит, — сказала я вполголоса, но страница уже разворачивалась дальше, мягко и настойчиво, как ладонь, ведущая твою, даже если ты сопротивляешься.

Я прочла описания ритуалов – сухие, деловые, но между строк всё равно просачивалась жизнь, как вода через пальцы. «Не каждый огонь разрушает», – писала она. – «Иногда он хранит, как сосуд хранит тёплое молоко в холодную ночь». Вспыхнули мои собственные ассоциации: кухня в детстве, чайник, который никогда не свистит вовремя; мама, говорящая не кричать, если страшно, и, как нож по стеклу, – пожар в моём мире, с которого всё началось.

Чужая фраза вновь впилась в меня: «Чтобы понять чудовище…» И я, чёрт побери, потянулась к этому сердцу, хотя оно било под моей кожей. Отвращение не ушло, но стало сложнее, как запах лекарственного отвара – горько и спасительно.

Когда я попыталась закрыть книгу окончательно, чернила последний раз как будто «выдохнули» мне навстречу. Лёгкая, совсем невесомая волна жара прошла от ключиц к запястьям, и на коже вспыхнули те же тонкие штрихи, как на первой странице. Ошибка, отметина или приглашение – я не знала. Я только поняла: дверь открыта, и назад вернусь уже не я.

После долгих раздумий, я вновь обратилась к книге, когда тишина в покоях стала напоминать кожу – натянутую, тёплую, чуть влажную от дыхания, и любое движение оставляло на ней отпечаток мыслей. Дневник лежал в ладонях как зверёк, который притворяется спящим, но ухо его дрожит. Я перелистнула страницу, и чернила, густые, как свернувшаяся кровь, расплылись в круг, превращаясь в зал, где стены тонули в сером сиянии. Я не «видела» – я входила, и каменный пол принимал мой вес так естественно, будто ждал меня.

Серебряные маски Совета светились холодной осколочной луной, чужие голоса под ней складывались в ровный хор, ничем не отличимый от ветра в трубе. Лианна стояла посредине круга, не ломкая и не гордая, а собранная, сдержанная, уздечка на ярости и страхе затянута до синевы губ. Я поймала себя на том, что ищу в ней наш общий жест, и нашла: то же невольное движение пальцев к грудной кости, где у меня пульсировала руна, у неё – кольцевой след клятвы. Она не прятала ладонь, просто раз за разом возвращала её на шов платья, будто шила внутри себя прореху, которую никто не должен заметить.