Я! Все исправлю...

Глава 12.

Алина тихо постучала в кабинет Вероники, заглянув в приоткрытую дверь. В ее руках был сверток с домашним печеньем — маленький, но такой трогательный знак благодарности.

– Вероника Александровна, можно на минуточку?

– Конечно, Алина, проходи, – Вероника отложила планшет с результатами МРТ Тимура и жестом пригласила девушку сесть.

– Я просто... хотела спросить, – Алина нервно перебирала край свертка. – Как он? Есть... какие-то сдвиги? Я вижу, что он стал спокойнее, даже как-то... светлее. А ноги?

Вероника мягко улыбнулась. Она видела, с каким трудом дается Алине эта надежда, как она боится снова обжечься.

– Все идет хорошо, Алина. Очень хорошо, – начала она, выбирая слова. – Мышечный тонус постепенно улучшается, реакция на стимуляцию становится более выраженной. А самое главное — он начал бороться. Он выполняет все процедуры, даже самые неприятные, и это уже половина успеха.

Глаза Алины засияли, но Вероника, предвидя этот всплеск, мягко, но твердо добавила:

– Но я не могу и не хочу обещать вам быстрого результата. Нервная ткань восстанавливается очень медленно. Мы можем работать месяцы и видеть лишь микроскопические сдвиги на энцефалограмме, которые не заметны глазу. А потом может случиться прорыв. А может и не случиться. Я не волшебник.

Она посмотрела на Алину прямо, с профессиональной честностью, которую та заслуживала.

– Я обещаю вам лишь одно: я сделаю все, что в моих силах и даже немного больше. Я буду искать любые возможности, любые методы. Мы с ним на этом пути вместе.

Алина слушала, и ее восторг немного поутих, сменившись серьезным, взрослым пониманием. Она кивнула.

– Я понимаю. Спасибо вам за честность. Главное, что он... что он не сдается. И что вы с нами.

Она оставила сверток с печеньем на столе и вышла, оставив Веронику наедине с ее мыслями.

Вероника вздохнула. Она сказала правду, но не всю. Она не сказала о тайном исследовании, о том, что каждый сеанс — это не просто лечение, а эксперимент, от которого у нее замирает сердое. Она дала Алине надежду, но оставила ее реалистичной. Это был тонкий баланс между верой и реальностью, и ей приходилось идти по этому канату каждый день, чувствуя на себе полные доверия взгляды сестры и скептический — брата.

Несколько дней спустя Вероника столкнулась с Сергеем в коридоре возле ординаторской. Они на ходу обсуждали сложного пациента, и их диалог был наполнен легким, профессиональным флиртом и теплом от возобновленной дружбы.

– Смотри, не зазнавайся, заведующая, – подшучивал Сергей, с ухмылкой глядя на ее кипу бумаг.
–Учусь у лучших, – парировала Вероника с улыбкой, чувствуя, как на душе становится светлее от этих простых разговоров.

Они тепло попрощались, и Вероника, все еще с легкой улыбкой на губах, направилась в палату к Тимуру. Она хотела лично провести его очередной сеанс акупунктуры.

Дверь в палату была приоткрыта. Прежде чем войти, Вероника замерла на пороге, застигнутая неожиданной картиной.

Тимур сидел в коляске, а сиделка Маша, склонившись над ним, поправляла подушку за его спиной. Но это было не просто рабочее движение. Они оба смеялись. Тихий, счастливый смех Маши и низкий, грудной смех Тимура, которого Вероника никогда раньше не слышала. Он смотрел на сиделку снизу вверх, и в его обычно замкнутых или напряженных глазах плескалась теплая, живая искорка. Маша что-то шептала ему, и он улыбался в ответ — по-настоящему, без тени горечи.

И в этот миг в груди у Вероники что-то екнуло. Несильно, но очень отчетливо. Тонкий, холодный укол, пронзивший все ее легкое настроение от разговора с Сергеем.

Это была ревность.

Неосознанная, мгновенная и от того еще более неприятная. Она привыкла быть для Тимура тем единственным человеком здесь, кто вызывает у него хоть какую-то реакцию, пусть даже скепсис. Она была его врачом, его спасителем, его тихим союзником в борьбе. А сейчас он смотрел на другую женщину с простой, человеческой радостью, и Веронике вдруг с болезненной ясностью стало очевидно, что их отношения — это отношения врача и пациента. А то, что происходило в палате, было чем-то гораздо более простым и естественным.

Она сделала шаг назад, дав себе секунду прийти в себя, и уже затем вошла, сделав свое лицо профессионально-приветливым.

– Наше время, Тимур, – сказала она, и ее голос прозвучал чуть более официально, чем обычно.

Смех мгновенно смолк. Улыбка сошла с лица Тимура, сменившись привычной настороженной маской. Маша, слегка смущенная, быстро отошла в сторону.

– Хорошо, – коротко бросил он.

Вероника подошла, чтобы помочь ему перебраться на кушетку, и ее пальцы, коснувшись его плеча, показались ей вдруг неловкими. Тот самый укол ревности был глупым, нерациональным, но он был. И он ясно дал ей понять, что ее интерес к Тимуру давно перестал быть строго профессиональным.

Настроение у Вероники после утреннего визита к Тимуру было испорчено окончательно. Тот глупый, щемящий укол ревности засел глубоко внутри, отравляя все ее мысли. Она пыталась сосредоточиться на работе, но образ его улыбки, обращенной к Маше, вставал перед глазами, заставляя чувствовать себя нелепо и уязвимо.

В середине дня, когда она разбирала очередные бумаги, в кабинет постучала старшая медсестра отделения, ее лицо было серьезным.

– Вероника Александровна, возникла проблема с пациентом Зориным.

Сердце Вероники упало. «Он отказывается от лечения», – промелькнула первая мысль.

– Что случилось? – спросила она, стараясь сохранить спокойствие.

– Не с ним самим. С его финансированием. Только что пришло уведомление из бухгалтерии. Его пребывание в стационаре и все процедуры были оформлены по специальной, временной квоте, которую... – медсестра немного замялась, – которую инициировал лично Александр Сергеевич. Срок действия этой квоты истекает послезавтра. И ее... не продлили.

Вероника застыла. Она все поняла. Это был отец. Он либо узнал о ее тайных методах лечения и решил положить этому конец, либо просто посчитал, что отбыл номер и достаточно помог человеку, чью жизнь разрушил его сын. Холодная ярость начала закипать у нее внутри.

– Что это значит? – тихо переспросила она.

– Это значит, что послезавтра пациент Зорин будет выписан. Если, конечно, он не сможет оплачивать стационар и процедуры самостоятельно. А стоимость, вы понимаете...

Вероника понимала. Сумма была неподъемной для Алины и Тимура.

– Хорошо, я разберусь, – голос ее прозвучал глухо. – Спасибо, что предупредили.

Когда дверь закрылась, она опустила голову на руки. Это был крах. Все ее планы, все тайные исследования, тот хрупкий прогресс, которого удалось достичь... Все могло рухнуть из-за решения ее отца. Тимура выбросят обратно в ту самую маленькую квартирку и в то самое отчаяние, из которого она с таким трудом начала его вытаскивать.

И самое ужасное было в том, что она не могла ничего сказать. Не могла признаться, что тайно экспериментирует на нем. Не могла публично умолять отца о продлении квоты, не раскрыв всех деталей. Она чувствовала себя в ловушке.

Встав из-за стола, она подошла к окну и сжала руки в кулаки. Война с отцом вступала в новую фазу. И на кону была не только ее профессиональная гордость, но и будущее человека, который, сама она того не желая, стал для нее гораздо больше, чем просто пациент.