Я вскормила Демона своей кровью

Глава 2

Спуск в подземелья напоминал погружение в чрево огромного мертвого зверя. Ступени, высеченные в скале столетия назад, были скользкими от влаги и покрыты мхом, который светился тусклым, болезненным фосфоресцирующим светом. Воздух здесь был тяжелым, застоявшимся; он не двигался, давил на плечи, словно невидимая плита.

Я прижимала ребенка к груди, стараясь ступать бесшумно, хотя знала: здесь некому меня услышать. Эти катакомбы были запечатаны ещё при третьем Императоре, когда Храм Света решил, что прошлое лучше похоронить, чем помнить. Паутина, толстая, как рыболовные сети, свисала с низких сводов, цепляясь за нефритовые шпильки в моих волосах.

Мальчик на моих руках был пугающе тихим. Он больше не дрожал. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым, с легким свистом, похожим на звук ветра в печной трубе. Жар его тела проникал сквозь слои моей одежды, но это был не живой жар лихорадки, а сухой, иссушающий зной, какой исходит от раскаленных углей.

Я нашла небольшую келью, вырубленную в стене туннеля. Когда-то здесь, вероятно, медитировали монахи, ищущие просветления в изоляции, но теперь здесь были только пыль и каменная лавка.

Я осторожно опустила свою ношу на камень. Мальчик не пошевелился. Его рука безвольно свесилась вниз, пальцы с черными ногтями почти касались грязного пола.

— Потерпи, — прошептала я, снимая с себя верхнюю накидку и сворачивая её, чтобы подложить ему под голову. — Здесь тебя не найдут. Здесь тихо.

Но тишина подземелья не успокаивала, она звенела в ушах. Я огляделась. Мне нужно было возвращаться. Скоро начнется утренняя молитва, и если Святая Кан Хеён не появится в Зале Восходящего Солнца, поднимется переполох. Весь Храм перевернут вверх дном.

Я бросила последний взгляд на ребенка. В слабом свете мха его лицо казалось маской смерти. Тьма вокруг раны на его плече пульсировала, словно живое существо, пытаясь захватить больше плоти.

— Я вернусь, — пообещала я не столько ему, сколько самой себе. — Я принесу еды и лекарств. Живи. Слышишь? Просто дыши.

Я развернулась и побежала вверх по ступеням, подбирая юбки. Каждый шаг отдалял меня от совершенного преступления, но тяжесть греха уже осела в моей душе, как ил на дне реки.

********************************

День тянулся бесконечно долго. Каждая минута казалась часом.

Я стояла на коленях перед золотой статуей Первородного Будды, повторяя сутры, но слова не имели смысла. Мой язык произносил священные тексты, а разум был там, внизу, в холодной темноте.

— Ваше Святейшество, вы сегодня бледны, — заметил Верховный Жрец Пак, когда мы выходили из зала после полуденной службы.

Он был высоким стариком с глазами, которые, казалось, видели все грехи мира насквозь. Он смотрел на меня с привычной снисходительностью, смешанной с подозрением. Жрец Пак никогда не любил меня. Для него я была лишь инструментом, сосудом силы, который нужно держать в чистоте и повиновении.

— Ночная медитация была глубокой, Наставник, — ответила я, склонив голову в почтительном поклоне. — Я молилась за процветание Империи, пока звезды не поблекли.

— Похвальное усердие, — он прищурился, поглаживая седую бороду. — Однако, не стоит переусердствовать. Твоя сила — достояние Храма. Если сосуд треснет от усталости, вода прольется зря. Ступай, отдохни. И пусть слуги принесут тебе отвар из женьшеня.

— Благодарю за заботу, Наставник.

Я ушла, чувствуя, как его взгляд жжет мне спину. Он ничего не знал. Не мог знать. Но страх, холодный и липкий, уже поселился у меня под ребрами.

Вечером, когда Храм погрузился в сон, я начала действовать.

На кухне было пусто, только дежурный послушник дремал у очага. Я двигалась тихо, как призрак. Взяла небольшую плетеную корзину. Положила туда чашку вареного белого риса — самого чистого и отборного, какой подают только высшему духовенству. Добавила немного тушеных овощей и флягу с чистой водой. Затем пробралась в лекарскую. Там пахло горькими травами и сушеной змеиной кожей. Я взяла бинты, мазь для заживления ран на основе тигрового жира и порошок из толченого жемчуга, останавливающий кровь.

Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, его стук слышен в коридорах. Я воровка, лгунья, предательница.

Но стоило мне вспомнить глаза того мальчика, пепельные, полные немой муки, как стыд отступал. Оставалась только решимость.

*****************************

Он был там, где я его оставила.

Когда я вошла в келью, освещая путь маленьким бумажным фонарем, в котором теплился огонек магического камня, он даже не повернул головы. Он лежал в той же позе, скорчившись на моей парчовой накидке.

Но что-то изменилось. Воздух вокруг него стал плотнее. Тьма сгустилась в углах, словно наблюдая за мной сотнями невидимых глаз.

Я поставила корзину и опустилась рядом с ним на колени.

— Эй, — позвала я тихо. — Просыпайся, я принесла еду.

Он медленно открыл глаза. В них было меньше ясности, чем ночью. Они были затуманены болью и бредом.

Я помогла ему приподняться. Его тело было таким горячим, что мне пришлось сдерживать желание отдернуть руки. Кожа на ощупь напоминала пергамент, готовый рассыпаться в прах.

— Ешь, — я поднесла к его губам чашку с рисом. — Это придаст тебе сил.

Он посмотрел на рис, потом на меня. Его ноздри дрогнули, втягивая запах еды. На мгновение в его глазах вспыхнул инстинкт выживания.

Он открыл рот и, с жадностью дикого зверя, вцепился зубами в край чашки, хватая рис. Он глотал его почти не жуя, давясь, словно боялся, что я отниму еду.

Я улыбнулась, чувствуя облегчение. Он ест, значит, будет жить. Всё будет хорошо. Я вылечу его, а потом... потом придумаю, что делать дальше.

Но вдруг он замер.

Его тело напряглось, выгнулось дугой. Чашка выпала из его рук, разбившись о камень. Белый рис рассыпался по грязному полу, как выпавший снег.

Мальчик захрипел, хватаясь тонкими руками за горло. Его лицо исказилось в гримасе ужаса и боли.