Я вскормила Демона своей кровью

Глава 3

Время в Храме Святого Света течет иначе, чем в мире смертных. Здесь нет суеты рыночных площадей, нет смены сезонов, видимой глазу, ибо в священных садах вечно цветут магические лотосы. Время здесь измеряется ударами гонга, запахом сгорающего сандала и количеством прочитанных сутр.

Но для меня время стало измеряться каплями крови.

Прошел месяц с той ночи, когда я принесла в подземелье умирающего зверя. Месяц, который разделил мою жизнь на две половины: дневную, ослепительно белую, и ночную, черную, как тушь для каллиграфии.

— Ваше Святейшество, позвольте нанести ещё слой пудры, — голос служанки звучал обеспокоенно. — Ваша кожа... она прозрачна, словно утренний туман. Это красиво, но народ может подумать, что вы больны.

Я сидела перед зеркалом, позволяя ей касаться моего лица мягкой кистью. Отражение смотрело на меня с пугающей отрешенностью. Под глазами залегли тени, которые не могла скрыть даже самая лучшая рисовая пудра. Губы потеряли свой естественный цвет, и их приходилось подкрашивать алым бальзамом.

Я худела. Мои одежды, раньше сидевшие идеально, теперь висели на плечах, и госпоже Чхве приходилось затягивать завязки чогори туже, ворча о том, что я слишком усердствую в постах.

— Святость требует жертв, — тихо ответила я, повторяя фразу, которую слышала с детства.

Служанка почтительно поклонилась, принимая этот ответ за истину. Никто не смел сомневаться в словах Святой Девы Кан Хеён.

Днем я была идеальной. Я восседала на Лотосовом Троне во время утренних служений, и мой свет, который я призывала из последних сил, сиял ярче, чем когда-либо. Это была ирония судьбы: чем больше я отдавала тьме внизу, тем чище и яростнее становился остаток моего света наверху.

Верховный Жрец Пак наблюдал за мной с кафедры. Его взгляд был тяжелым, липким. В последнее время он стал смотреть на меня чаще.

— Твоя Ци изменилась, Хеён, — сказал он мне однажды после церемонии Очищения Вод, когда мы шли по крытой галерее.

Мое сердце сжалось, но лицо осталось бесстрастным.

— Изменилась, Наставник?

— Она стала... острее. Раньше твой свет был подобен теплому весеннему солнцу. Теперь он напоминает холодный блеск клинка, вынутого из ножен зимой. Ты чем-то встревожена?

Я остановилась, глядя на пруд, где плескались золотые карпы.

— Я чувствую, как сгущается тьма на границах Империи, Наставник. Мои молитвы становятся яростнее, потому что я хочу защитить наш народ.

Жрец Пак помолчал, перебирая четки из кости яка. Щелк, щелк, щелк. Этот звук раздражал меня.

— Тьма всегда рядом, дитя. Главное, чтобы она не нашла лазейку в твоем собственном сердце.

Он ушел, шурша дорогими шелками, а я осталась стоять, сжимая перила так, что побелели костяшки пальцев. Он чувствовал. Он был старым лисом, выжившим в интригах двора и храма. Мне нужно быть осторожнее.

Но как только солнце пряталось за горами и Храм погружался в сон, осторожность покидала меня. На её место приходила странная, болезненная жажда. Я ждала ночи не со страхом, а с нетерпением.

Я научилась обманывать стражу. Я знала расписание смены караула до секунды, выучила, какие половицы скрипят в восточном крыле, и как двигаться так, чтобы даже шелест юбок не выдавал моего присутствия.

Спуск в подземелье стал моим ритуалом освобождения. Там, внизу, мне не нужно было быть Святой. Там я была просто источником жизни.

Он ждал меня. Всегда.

За этот месяц он изменился до неузнаваемости. Тот маленький, умирающий ребенок исчез. Существо, которое встречало меня теперь, пугало и завораживало одновременно.

Он рос неестественно быстро. Демоническая плоть, напитанная святой кровью, строила себя заново с пугающей скоростью. Теперь он выглядел как мальчик лет десяти, но в его движениях не было детской неловкости. Он двигался как хищник — плавно и бесшумно.

Когда я входила в келью, освещая тьму тусклым фонарем, он уже сидел у входа. Его глаза, днем серые, как пепел, в темноте светились слабым красноватым отсветом.

За весь этот месяц, он не сказал мне ни слова. Но он научился общаться иначе.

— Я пришла, — шепнула я, опуская корзину с вещами.

Я приносила ему одежду — простые рубахи и штаны, украденные у послушников. Они рвались на нем каждые несколько дней, не выдерживая скорости его роста. Я приносила воду, хотя знала, что она ему не нужна. Он пил её только чтобы порадовать меня, подражая человеческим привычкам.

Мальчигка поднялся мне навстречу. Он был худым, жилистым, с бледной кожей, на которой в свете фонаря проступала сеть голубых вен. Его волосы отросли, закрывая глаза черной завесой.

Он подошел ко мне вплотную. Его нос дернулся, вдыхая мой запах. Запах благовоний, пудры и скрытой под ними усталости.

Он протянул руку и коснулся края моего рукава. Осторожно, двумя пальцами. Это был его способ приветствия. Его способ сказать: «Ты здесь. Ты реальна».

Я села на каменную скамью, которую застелила старыми одеялами.

— Садись, — я похлопала рядом с собой.

Он послушно сел. Близость его тела была странной — от него не исходило человеческого тепла, но и могильным холодом уже не веяло. Он был как прохладный нефрит.

Я протянула руку. Рукава моего ханбока скользнули вниз, обнажая предплечье. Оно было исполосовано мелкими шрамами. Некоторые уже побелели, некоторые были свежими, покрытыми корочкой.

Взгляд мальчика упал на мою руку. Его зрачки мгновенно сузились в вертикальные щели, дыхание участилось. Голод. Вечный, ненасытный голод, который жил в нем.

В первые разы я давала ему палец. Но этого быстро стало мало, его тело требовало больше энергии для роста.

Я достала из пояса маленький серебряный острый нож. Я не морщилась. Боль стала привычной, почти приятной, потому что за ней следовало облегчение. Опустошение сосуда, который был переполнен чужими ожиданиями.

Я сделала быстрый, точный надрез на внутренней стороне запястья. Алая полоса мгновенно набухла кровью.