Я вырастила безумного тирана, но он не хочет меня отпускать

Глава 4

POV О Мёнхван

Этот дом был ловушкой.

Я знал это так же точно, как знал, что после дождя черви выползают на поверхность, а пьяный Хозяин бьет больнее, чем трезвый.

Я лежал на мягком футоне, набитом хлопком, и смотрел в потолок. Темные деревянные балки перекрещивались, напоминая ребра огромного чудовища, проглотившего меня целиком. Здесь пахло странно. Не гнилью, не помоями, не старой рыбой. Пахло цветами, сушеной травой и чем-то сладким, от чего кружилась голова.

Она сидела у столика в другом конце комнаты. Сон Хеён. И читала книгу. Свет свечи падал на её лицо, делая кожу похожей на белый нефрит. Она не двигалась, только длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, да тонкие пальцы иногда переворачивали страницу. Шурх. Шурх.

Почему она не спит? Почему она держит меня здесь?

Взрослые ничего не делают просто так. Если тебя кормят — значит, от тебя что-то нужно. В «Красном Лотосе» мальчишек кормили досыта только перед тем, как продать в дальние провинции на рудники или, что еще хуже, в дома, где богатые старики искали себе «игрушки».

Я потрогал свой живот. Он был полон. Впервые в жизни он не болел от пустоты, но теперь болел от тяжести. Я съел все, что она дала. Даже те странные сладкие шарики из рисовой муки. Я ел, давясь, ожидая, что она отберет тарелку и рассмеется, но она только подкладывала еще.

«Ешь, Мёнхван. Расти».

Зачем мне расти? Чтобы стать более сильным рабом?

Я скосил глаза. Сон Хеён все еще читала. Она казалась такой хрупкой. Тонкая шея, узкие запястья, я мог бы подкрасться сейчас, схватить тяжелый бронзовый подсвечник и ударить её по голове. Забрать её шпильки с драгоценными камнями, вылезти в окно и убежать. Этих камней хватило бы, чтобы жить безбедно целый год.

Я напряг мышцы, готовясь встать.

Но тело не слушалось, оно налилось свинцом. Веки были тяжелыми, словно к ним привязали камни.

В горле запершило, я попытался сглотнуть, но словно проглотил горсть битого стекла.

Холодно. Почему здесь так холодно, если в жаровне тлеют угли?

Меня затрясло. Сначала мелко, потом сильнее. Зубы начали выбивать дробь.

«Яд», — пронеслась паническая мысль. — «Она все-таки отравила меня. Медленный яд, чтобы я умер во сне и не кричал».

Я сжался в комок под шелковым одеялом, пытаясь унять дрожь. Нельзя показывать слабость. Если они увидят, что я болен, меня выкинут. Больной раб — убыточный раб. Меня вышвырнут на снег, и я умру под забором.

Я закусил губу до крови, чтобы не застонать.

Воздух в комнате сгустился, тени в углах начали шевелиться. Мне показалось, что я снова в подвале «Красного Лотоса». Вон там, в углу, стоит Хозяин с палкой, он ухмыляется.

«Думал, сбежал, щенок? От судьбы не уйдешь. Ты — мусор. Ты рожден в грязи и сдохнешь в грязи».

— Нет... — прохрипел я. — Уходи...

— Мёнхван?

Голос прозвучал не из угла, а откуда-то сверху. Светлый, звонкий. Не голос Хозяина.

Я открыл глаза, но мир расплывался. Надо мной склонилось белое пятно. Ангел смерти?

— Ты весь горишь! — рука коснулась моего лба, она была прохладной, как лед ручья.

Я дернулся, пытаясь отползти.

— Не трогай! — мой голос сорвался на визг. — Не бей меня! Я буду работать! Я все сделаю!

— Мёнхван, тише. Никто тебя не бьет. Это я, Хеён.

Она? Та женщина?

Я почувствовал, как меня поднимают. Сильные, но мягкие руки. Она не позвала слуг. Сон Хеён сама подняла мою голову и положила на свои колени.

— У тебя лихорадка, — сказала она, в её голосе не было брезгливости, только тревога. — Это от истощения и стресса. Твое тело слишком долго боролось, а теперь, в тепле, оно сдалось.

Что она несет? Какое тепло? Я горел в аду. Огонь пожирал меня изнутри, выкручивая суставы.

— Воды... — прошептал я.

Что-то холодное коснулось моих губ. Чашка. Я жадно припал к ней, вода потекла по подбородку, по шее.

— Сольи! — крикнула она куда-то в сторону. — Принеси таз с холодной водой, уксус и чистые полотенца! Живо! И скажи лекарю Чангу, чтобы готовил отвар от жара!

— Но госпожа, ночь... — послышалось сонное бормотание за дверью.

— БЕГОМ!

Я никогда не слышал, чтобы женщины так кричали. В этом крике была сила, от которой хотелось спрятаться. Но она кричала не на меня, она кричала ЗА меня.

Потом начался кошмар.

Мир вращался. То становилось невыносимо жарко, то меня колотило от холода так, что я кусал язык. Я видел маму. Я никогда её не помнил, но сейчас видел. Женщина без лица в белых одеждах, она тянула ко мне руки, но её пальцы превращались в змей.

Я кричал, отбивался от кого-то, кто пытался меня удержать.

— Все хорошо, я здесь... Я здесь, маленький...

Чьи-то руки постоянно меняли мокрые тряпки на моем лбу. Кто-то обтирал мое тело чем-то кислым и прохладным. Кто-то держал меня крепко, когда судороги скручивали мышцы.

Я открыл глаза на мгновение.

Хеён.

Она сидела прямо на полу, рядом с моим футоном. Её идеальная прическа растрепалась, шпильки выпали, дорогое платье было помято, а на лбу блестели капельки пота.

Она выглядела усталой, измученной.

Почему она не уходит? Почему не бросит меня служанкам?

Я хотел спросить, но язык не слушался.

— Матушка... — вырвалось у меня само собой. Это слово, которое я ненавидел. Слово, которое принадлежало другим детям, чистым и счастливым.

Она замерла, её глаза, темные и глубокие, наполнились влагой.

— Спи, — она начала гладить меня по голове. Медленно, от макушки до шеи. — Я буду твоей матушкой. Я буду твоим отцом. Я буду твоей стеной. Просто живи, Мёнхван. Пожалуйста, живи.

Она плакала? Из-за меня?

Никто никогда не плакал из-за меня. Когда я сломал ногу и кость торчала наружу, Хозяин только пнул меня и сказал не пачкать пол кровью. Когда меня били старшие мальчишки, прохожие отворачивались.

Я никто. Я пыль.

Но эта женщина плакала и просила меня жить.