Я - Зло по Призванию !

Безупречная пустота

Замок Ванесса более не сиял.

Он стоял на холме, всё такой же ослепительно-белый снаружи — песчаник, полированный веками, колонны, увитые каменными розами, шпили, уходящие в небо. Но внутри... внутри он выцвел. Как дорогой пергамент, на котором проступило старое, невыводимое пятно позора. От былого величия и лёгкости осталась лишь оболочка, холодная и хрупкая, как фаянсовая ваза, в которую кто-то вылил кислоту.

Воздух в его стенах был тяжёлым, густым, пропитанным молчаливым упрёком и прахом несбывшихся надежд. Даже солнечные лучи, некогда игравшие в хрустальных люстрах, теперь лежали на паркете мёртвыми, пыльными прямоугольниками. Слуги передвигались на цыпочках, говорили шёпотом, а при виде лорда Аларика и вовсе старались раствориться в стенах, становясь бесплотными тенями.

Лорд Аларик лин Ванесса стоял у камина в своём кабинете, но не видел ни языков пламени, пожирающих поленья оливкового дерева, ни резных гербов на мраморной плите. Он видел лишь карту восточных границ, мысленно прочерчивая жирную, багровую линию, за которой его дочь… нет, не его. Чудовище, носящее её облик, нашло себе пристанище.

Прошло две недели. Две недели тишины, поисков, бесплодных надежд. И две недели осознания — бесповоротного, ледяного, как склеп, в котором заживо похоронили все его мечты о будущем рода.

В его ушах стоял навязчивый, тихий звон — отголосок тех самых сирен, что выли в ночь её пробуждения. Они не умолкали. Они звучали в каждом скрипе половиц, в каждом порыве ветра за окном, в каждом шепоте слуг за дверью.

«Дочь некромантка. Дочь, опозорившая род. Дочь, сбежавшая в царство тьмы».

Слухи расползались быстрее, чем хотелось бы. Гости, ещё неделю назад заполнявшие замок, исчезли. Приглашения, ещё месяц назад летевшие со всех сторон, прекратились. Даже торговцы, прежде с радостью поставлявшие лучшие вина и ткани, теперь отделывались короткими, сухими письмами.

«В связи с обстоятельствами...»

«В связи с нестабильной ситуацией...»

«В связи с тем, что ваш род...»

Он не давал им договорить. Рвал письма, не дочитывая. Но смысл был ясен: Ванесса — изгои. Прокажённые. Те, от кого отворачиваются даже те, кто ещё вчера клялся в вечной дружбе.

Его кулак с такой силой сжал край каминной полки из песчаника, что послышался треск, и мелкие осколки камня упали в золу. Лорд Аларик посмотрел на свою руку — на побелевшие костяшки, на тонкую струйку крови, выступившую там, где осколок порезал кожу.

— Они смеются, — тихо, но с той чёткостью, что режет глубже крика, произнёс он, обращаясь к пустоте кабинета, к портретам суровых предков на стенах. — Смеются надо мной. Над нашим родом. Над вздыбленной ланью на нашем гербе. Дочь Аларика лин Ванесса, Поборника Света, в логове упырей. Это их лучшая победа. Они даже не нападали. Они просто... приняли своё.

Портреты молчали. Предки не спорили. У них были свои войны, свои победы, свои поражения. Но ни у одного из них дочь не сбегала в Неорон.

Аларик был первым. И это знание жгло хуже любого позорного клейма.

В дверь постучали. Три робких, неуверенных стука, больше похожих на царапанье перепуганной мыши. Не твёрдый стук капитана стражи. Служанка. Или кто-то, кто боится, что его уволят за одну только весть.

— Войдите, — бросил Аларик, не оборачиваясь, продолжая жечь взглядом воображаемую карту.

Дверь скрипнула, и в кабинет, словно опавший лист, вплыла леди Илэйн. Но это была бледная тень той женщины, что ещё месяц назад сияла за обеденным столом, чей смех звенел хрусталем, а руки излучали целительное тепло, способное затянуть любую рану.

Её платье из голубого шелка, некогда сидевшее безупречно, теперь висело на ней мешковато, выдавая стремительную худобу. Глаза, некогда тёплые, как летнее небо, были пустыми, припухшими, с густой сетью морщинок у уголков, прочерченных за одну бессонную ночь. В руках она сжимала смятый носовой платок, и её пальцы беспрестанно теребили кружевную кайму — нервно, почти конвульсивно.

— Аларик, — её голос был беззвучным, сорванным шёпотом. Она протянула ему свернутый пергамент с тяжёлой, восковой печатью. — Пришло письмо. Из столицы.

Он медленно повернулся. По её лицу, по тому, как она избегала его взгляда, он всё уже понял. Не читая.

— От кого? — его голос прозвучал глухо.

— От герцога Глостерского, — выдохнула Илэйн, и её плечи сгорбились ещё сильнее. — Он... он отзывает своё предложение. О помолвке.

— С кем? — спросил Аларик, хотя уже знал ответ.

— Сильвины, — она произнесла это имя, и в её голосе впервые за две недели прозвучало нечто живое — боль, отчаяние, гнев. — С его младшим сыном, лордом Каэленом.

Сильвина. Их младшая дочь. Та самая, о которой они всегда мечтали. Послушная, изящная, с врождённым даром к светлой магии. Та, кто никогда не спорила, не бунтовала, не носила чёрные плащи и не варила зелья в голубятне.

Сейчас Сильвина вместе с братом Рориком находилась в столичной Академии Света, готовясь стать гордостью рода. Её брак с домом Глостерских должен был стать триумфом, скрепляющим союз двух могущественных семей. И теперь...

Аларик взял пергамент. Его пальцы на мгновение сомкнулись на нём с такой силой, что воск треснул, и крошечные осколки упали на пол. Затем, не удостоив письмо чтением, он резким, точным движением швырнул его в самое сердце камина.

Огонь с жадным, удовлетворённым треском поглотил герб Глостерских — двух сплетённых дельфинов. Бумага скрутилась, почернела, превратилась в пепел, который ветер из каминной трубы подхватил и развеял по комнате.

— К чёрту Глостерских, — его голос прозвучал глухо, как удар мотыги о мёрзлую землю. — Их род вырождается. Найдём для Сильвины другого. Поумнее. И побогаче.

— Кого, Аларик? — в голосе Илэйн впервые зазвенели нотки, похожие на истерику, на грани срыва. Она сделала шаг вперёд, её рука дрожащей кистью указала на залитое солнцем окно, за которым простирались их идеальные, безжизненные сады. — Кто теперь отдаст свою дочь за нашего Рорика? Кто теперь возьмёт в жёны нашу Сильвину? Кто теперь придёт в этот дом? В этот... мавзолей?