Я - Зло по Призванию !

Ночь в компании Абсолюта

Первые часы в камере я потратила на то, чтобы возненавидеть каждый её квадратный сантиметр.

Каменные стены, в которых не было ни единой трещины, чтобы хоть как-то развлечься геологическими изысканиями. Гладкий, отполированный до болезненного блеска пол, на котором невозможно было даже выцарапать «здесь был Сейт, и ему здесь не нравится». И тишина. Не благоговейная тишина библиотеки, а гнетущая, давящая тишина склепа, в котором заживо похоронили твои амбиции и в придачу забыли повесить табличку с именем.

— Знаешь, Сейт, — сказала я вслух, просто чтобы разбавить тишину, — если бы мне в шестилетнем возрасте сказали, что моя жизнь сведётся к тому, что меня будут запирать в каменных мешках за то, что я слишком круто колдую, я бы, наверное, больше старалась быть милой и послушной.

Сейт, который нашёл себе занятие по душе в самом тёмном углу, оторвался от перетирания в пыль очередного местного паука и издал короткий, скептический щелчок.

«Ты бы не стала. Ты не умеешь быть милой».

— Это правда, — вздохнула я. — Гордость не позволила бы. Видимо, это семейное — выбирать самый сложный путь к самоуничтожению.

«Гордость — это глупость, когда есть возможность сожрать паука, — философски заметил он. — Паук — это реально. Гордость — нет».

— Ты сегодня прямо ходячая энциклопедия житейской мудрости.

«Я сегодня голоден, — он обиженно поскрёб лапой по камню. — Философия — единственное, что отвлекает от мыслей о еде».

— Ладно, прости, что не могу сейчас добыть тебе свежего паука. У меня перерыв между попытками не сойти с ума.

Он издал звук, похожий на фырканье, и вернулся к своему занятию. Я осталась наедине со свитком Мортальюса и своими мыслями.

---

Свиток лежал на коленях. Я развернула его в сотый раз, хотя уже знала каждое слово наизусть.

«…энтропийный холод не разрушает, но возвращает материю к изначальной простоте, к тому состоянию, когда мир был пуст, тих и лишён всякой формы… когда не было ни магии, ни жизни, ни смерти… только абсолютная, невозмутимая пустота…»

Изначальная простота. Хаос. Пустота.

Я смотрела на свои руки. Живые, тёплые, покрытые мелкими царапинами и ссадинами от последних тренировок. Правая рука всё ещё болела — три пальца, обмороженные во время боя с Вейном, плохо слушались. Целительница сказала, что чувствительность вернётся не скоро. А может, и не вернётся никогда.

— Что, если прикоснуться к себе этой силой? — прошептала я в пустоту.

Мысль была до жути заманчивой. Стану ли я тоже «простой»? Превращусь в кучку бесформенной органики, лишённой этих мучительных дилемм, страха, голода и желания кому-то что-то доказывать? Никаких больше выборов, никакой боли, никакого Сейта, который грызёт мои сапоги.

Тихий, безмятежный покой небытия.

— Нет уж, — проворчала я, отбрасывая мрачные мысли прочь. — Слишком много усилий было потрачено, чтобы так просто сдаться и превратиться в абстрактное философское понятие. К тому же, кто бы тогда чесал тебя за ухом?

Сейт, услышав знакомое слово, поднял голову и подошёл ближе.

«Я не чешусь, — заявил он. — У меня нет нервов».

— А есть что-нибудь?

«Есть цель, — он посмотрел на меня алыми глазницами. — Ты».

Я не нашлась с ответом. Поэтому просто погладила его по костяной голове. Он издал довольный звук.

---

Я решила, что если мне суждено сидеть здесь до утра, то хотя бы проведу это время с пользой.

Свиток Мортальюса содержал не только теорию. В самом конце, мелкими, почти нечитаемыми рунами, была вписана одна фраза: «Попробуй обратить процесс. Не разрушай — создавай из того, что уже разрушено».

Я перечитала её раз пять.

— Что он имеет в виду? — спросила я у Сейта. — «Создавай из того, что уже разрушено»? Это что, рецепт воскрешения? Или просто философия для бедных?

«Не знаю, — ответил он. — Но звучит как оправдание для тех, кто любит копаться в мусоре».

— Ты сегодня в ударе.

«Я сегодня в камере. Это сильно влияет на моё чувство юмора».

Я не стала спорить. Вместо этого я огляделась в поисках материала для эксперимента.

В углу камеры, куда Сейт уже успел перетаскать останки пауков, лежала небольшая кучка серой пыли — то, что осталось от его неудачной охоты. И рядом — кусок хлеба, принесённый мне на ужин. Твёрдый, как кирпич, пахнущий отчаянием и дешёвой мукой.

— А что, если… — начала я.

«Если ты снова начнёшь экспериментировать с едой? — Сейт насторожился. — Прошлый раз я чуть не отравился. А я кость, я вообще не должен отравляться!»

— Ты не отравился. Ты просто… философски переваривал.

«Я два часа лежал и смотрел в потолок. Это не философия. Это был ужас».

Я не стала его слушать. Я взяла горстку серой пыли — паучьи останки, которые Сейт старательно превратил в ничто. И кусок хлеба.

«Изначальная простота», — думала я. «То, что уже разрушено».

Я закрыла глаза и сосредоточилась.

Внутренний холод откликнулся быстрее, чем я ожидала. Он словно почувствовал, что я собираюсь сделать нечто новое — не просто разрушить, а… соединить.

Я представила себе пыль не как отходы, а как строительный материал. Мельчайшие частицы того, что когда-то было живым. И хлеб — грубую, примитивную материю, лишённую формы и вкуса.

Что, если я могу не разлагать, а… собирать? Использовать энтропию как клей, как нить, которая связывает распавшееся в новую, невиданную форму?

Это было безумно. Это противоречило всему, чему меня учили. Энтропия — это распад, а не созидание.

Но Мортальюс сказал: «Попробуй».

Я попробовала.

Холод потёк из моих пальцев тонкой, почти невидимой нитью. Я направила его в пыль, а затем — в хлеб. Не разрушая, а… связывая. Частицы начали двигаться — медленно, хаотично, а потом всё быстрее, организованнее. Они соединялись, сплетались, проникали друг в друга.

Я открыла глаза.

На моей ладони лежал не хлеб и не пыль. Что-то среднее. Серое, пористое, странное на вид. Оно не пахло ни едой, ни тленом. Оно пахло… ничем. Абсолютная пустота. Идеальная нейтральность.