Яблоня помнит

Глава 1. Сломанный венец

Рассвет над столицей империи Моргард всегда был багровым. Но в то утро небо казалось особенно тяжёлым — будто кто-то разодрал вены над городом и кровь застыла клочьями облаков.

Арктур, Последний Щит Севера, стоял на коленях в тронном зале. Его броня, выкованная из звёздного железа, была покрыта трещинами. Меч «Безмолвный Укор» валялся в трёх шагах — лезвие оплавлено, рукоять почернела от чужой магии.

— Ты хорошо сражался, — голос Ворона прозвучал почти ласково.

Император-Лич восседал на троне, который сам же и отстроил из костей предыдущих правителей. Его лицо, бледное как мел, хранило отпечаток той красоты, что была у него при жизни. Только глаза — два жёлтых провала — выдавали пустоту внутри.

Арктур поднял голову. Кровь текла по его лицу из рассечённой брови, но взгляд оставался твёрдым.

— Убей меня, — хрипло сказал герой. — Но ты не сломишь мою волю.

— О, я даже не собираюсь тебя убивать, — Ворон медленно поднялся, его длинные чёрные пальцы сжали подлокотники трона. — Смерть — это милосердие. А я, Арктур, никогда не был милосерден.

Император спустился по ступеням. Каждый его шаг звучал как удар колокола — похоронного, давно забытого колокола старой столицы.

— Ты забрал у меня всё, — сказал Ворон, останавливаясь напротив героя. — Ты убил моих генералов. Сжёг флот у мыса Скорби. Разрушил Сердце Тьмы в Бездне. Ты думал, что побеждаешь?

— Я защищал свой народ.

— Твой народ уже мёртв. — Ворон наклонился, и его дыхание пахло пылью и забвением. — Или ты не видел, что осталось от Олдгарда после прошлой ночи?

Арктур дёрнулся, попытавшись встать, но его тело не слушалось. Заклинания, что опутали его, были не магией в обычном смысле. Это была сама реальность, переписанная волей Ворона.

— Я оставлю тебе жизнь, — прошептал Лич. — Но только для того, чтобы ты стал свидетелем.

Он выпрямился и поднял руку. В воздухе между ними начала закручиваться тьма — не чёрная, а цвета гниющего золота. Арктур почувствовал, как что-то внутри него начинает перетекать. Не боль — гораздо хуже. Ощущение, что время потекло вспять только для него одного.

— Что ты… — начал герой, но его голос оборвался. Голос стал тоньше.

Броня, и без того разбитая, начала сползать с него — слишком тяжёлая для внезапно ослабевших плеч. Арктур упал на четвереньки, а потом просто рухнул на пол. Он попытался закричать, но из горла вырвался только детский плач.

Ворон смотрел на это с отстранённым любопытством коллекционера, рассматривающего новый экспонат.

Через минуту на полу тронного зала, в грязной, слишком большой для него броне, сидел мальчик лет шести. Светлые волосы, зелёные глаза, полные слёз и ярости. Даже в этом теле Арктур не сдался полностью — маленькие кулаки сжимались, а на лице застыло выражение, совершенно не детское.

— Тебе идёт, — сказал Ворон, беря мальчика за шиворот и поднимая в воздух. — Знаешь, в чём главная трагедия героев? Они верят, что их сила — в характере. В опыте. В памяти о потерях.

Он поднёс ребёнка к лицу. Жёлтые глаза Лича встретились с зелёными — заплаканными, но не сломленными.

— Но сила, Арктур, — в памяти. А память — это просто записи. Их можно стереть.

Ворон коснулся пальцем лба мальчика. Тот дёрнулся и закричал — впервые по-настоящему по-детски, пронзительно и бессмысленно. Потому что вместе с криком из него уходило всё: имена павших товарищей, лица любимых, уроки фехтования, первая клятва, последняя надежда.

Когда крик затих, мальчик молчал. Его глаза смотрели пусто. Он не знал, кто он. Не знал, где находится. Не знал, почему этот высокий человек в чёрном держит его на весу.

— Отведи его в детскую, — бросил Ворон куда-то в сторону.

Из тени выступила фигура в сером балахоне — безликий слуга, из тех, кого Лич создавал из пыли и забвения.

— Но, повелитель… — голос слуги скрежетал, как несмазанные петли. — Детской в замке нет.

— Тогда создай.

Ворон переложил ребёнка в костлявые руки слуги. Мальчик не сопротивлялся. Он только смотрел на потолок, где в свете чёрных свечей плясали тени, и моргал.

— У него не будет детства, — добавил Император, отворачиваясь. — У него не будет ничего, кроме того, что я решу ему дать. Когда-нибудь он вырастет. И будет думать, что всегда служил мне.

— А если память вернётся? — осмелился спросить слуга.

Ворон замер. Потом улыбнулся — впервые за много веков. Улыбка вышла кривой, неживой, похожей на трещину в старой статуе.

— Тогда, — сказал он, — я сделаю это снова. И снова. И снова. Пока от него не останется одна лишь оболочка. Пустая. Красивая. Моя.

В тронном зале погасли свечи. Когда они зажглись вновь, Ворон уже сидел на троне, а в углу, на грязном полу, лежал маленький ржавый кинжал — всё, что осталось от меча «Безмолвный Укор».

Никто не плакал. В империи Моргард дети не плачут. Они просто ждут, когда вырастут. Или не вырастут никогда.