Ядовитая Роза

Глава 1. Серые стены

   Перед самым отбоем, когда на замок опускается темнота, Бальдерик  каждый раз прислушиваются к хриплому крику воронов. Они живут дружной стаей где-то на крыше его интерната – чёрные, как трубочисты, громкоголосые как Иерихонская труба; днём они промышляют мелким разбоем, эти похожие на бандюг большие мудрые птицы – воруют яйца и маленьких птенцов из чужих гнёзд. Когда Бальдерик был помладше, он порой мечтал о собственной стае, где каждый заботится не только о себе, а в первую очередь о благе ближнего; но шли годы и одиночество мальчика не исчезало. Оно росло подобно сброшенному с горы снежному кому, на который при стремительном движении налипает всё новый и новый слой снега.

В замке холодно даже сейчас, летом, и лишь нежно-жёлтый свет из-под занавесок напоминает о существовании другого, радостного и живого мира, где у его более везучих ровесников есть родители, которые покупают им билеты в кино и мороженое, помогают с уроками и целуют перед сном…

Дни в интернате похожи один на другой в своей серой, беспросветной однообразности: оглушающе-надрывный звонок по утрам, способный разбудить и покойника, лёгкая физическая разминка, сразу после которой следуют нудные и примитивные в своей постылой простоте занятия, на которых воспитанников учат читать по слогам и считать в пределах ста.

Дети же больше напоминают животных, недавно научившихся ходить на задних лапах – серая, лишённая ярких эмоций и присущих здоровым фантазий, масса; перед сном здесь никто не рассказывает страшилок, игры так же скучны и примитивны.

В семь часов вечера зимой, а летом и весной, в мае – в десять ночи внутренность замка вспыхивает сотней волшебных огней – это воспитательницы зажигают свечи, а от них – расположенные на всех стенах факелы. Как иллюминация на Рождество, как праздничный салют первого августа. Ужинают они так же при свечах, стоящих прямо на столе в старинных серебряных подсвечниках в виде тонкокостных дев с длинными руками, в которых они и держат сами свечи; ужин проходит, потрясая Бальдерика омерзительным чавканьем и мерзкой картиной поедания пищи голыми руками. Совсем как дикие звери.

Ночь красит крышу замка тёмными тонами природных красок, придавая ей, да и всему интернату жутковатый вид, делая его похожим на Цитадель Сумрака. Бальдерик почему-то именно так мысленно называет место, в котором живёт с пяти лет, но всё же его язык не поворачивается назвать Цитадель своим домом.

За окном начинает потрескивать пение цикад в унисон с треском камина в парадном зале; ужин давно завершён, но сон пока не приходит, хотя стрелка часов на стене скоро приблизится к десяти вечера. На улице ещё не так темно, как должно быть в это время в конце лета – с неба на засыпающую Землю смотрит бесчисленное множество звёзд, и каждая из них посылает в сад замка серебряные лучи своего света. Одна за другой зажигаются свечи в коридорах, подсвечивая чопорные, строгие лица на портретах, написанных ещё в средневековье каким-то художником-самоучкой.

По скрипучей лестнице, каждая ступень которой поёт свою собственную скрипучую песню, когда на неё наступаешь, Бальдерик поднимается на донжон – кажется, так она называется, главная башенка Цитадели – его самое любимое, самое сумрачное место. Он не забыл прихватить с собой толстую свечу из столовой – такую, чтобы надолго хватило, возможно, на всю ночь… Утром, конечно, будут и поиски, и скандал, и истеричные вопли директрисы по поводу его ужасного поведения, которое не вписывается ни в какие рамки, но разве это так уж важно? Разве всё это будет в первый для Бальдерика раз?

Лестница ведёт в густую, пахнущую паутиной и холодом темноту – кроме Бальдерика здесь никто не появлялся за последние сто, а может, и пятьсот лет, и потому донжон является особенным. Бальдерик же поднимается сюда почти каждую неделю, зная, что никто здесь не найдёт его и не потревожит, только потому, что остальные воспитанники слишком глупы, чтобы догадаться оградить себя от окружающего мира. Они не способны мечтать и целиком отдаваться грёзам. Бальдерик даже сомневается, видят ли они сны по ночам, когда спят на своих старых панцирных кроватях.

Тихо скрипит, открываясь, покрытая плесенью дверь, и юноша видит перед собой ещё одну лестницу – ещё более старую и скрипучую, но тем не менее более опасную, чем та, другая, о которой знают все в интернате. Если он сейчас оступится ненароком и загремит вниз, никто не найдёт его мёртвого тела, и Бальдерик с годами превратится в лежащую внизу, дурно пахнущую от разложения мумию.

Сглатывая вставший от страха в горле холодный ком, он осторожно, придерживаясь рукой за шершавую стену, поднимается и, окончив свой нелёгкий путь, входит в тёмное, небольшое пространство башни. Когда Бальдерик с громко колотящимся каждый раз сердцем открывает эту дверь, свет свечки заполняет внутренность донжона, и юноша уже не впервые видит привычную для него картину – покрытый пылью стол со стоящим на нём железным блюдом, в котором, вероятно, когда-то была вода, и старинную, но бедную на вид кровать в углу.

Когда Бальдерик одиннадцать лет назад впервые обнаружил донжон, чужая, но века назад заброшенная комнатка произвела на него колоссальное впечатление – словно он одним глазом, через замочную скважину подглядел жизнь незнакомых ему людей. Будучи ещё совсем маленьким мальчиком, он много раз старался представить себе, кто мог жить в этой нищей комнатушке: может быть, какой-нибудь разорившийся алхимик, или потрёпанный жизнью старый вояка?

Бережно стряхнув пыль со старинной кровати, словно она была его собственной или принадлежала очень важному для него человеку, Бальдерик сел на неё и достал выкраденный из незакрытой комнаты одной из воспитательниц громоздкий CD – плеер. Там же, у этой молодой меломанки, а по совместительству и любительницы аудиокниг, он раздобыл и десяток кассет. Первой в длинном списке, составленном Бальдериом в голове, а не на бумаге (по вполне понятным причинам) значится нашумевший роман Брэма Стокера «Граф Дракула», что само по себе является упоительно-мистическим фактом, ведь эта воспитательница предпочитает дамские романы. А готический, классический «ужастик»,  затесавшийся среди её кассет, можно расценивать как чудо.