Яйцо бессмертия. Продолжение. Версия деда Якова

Яйцо бессмертия. Продолжение. Версия деда Якова

Деда Якова звали Яков Семёнович Горелик, и это было первое, что он считал нужным сообщить при знакомстве, — не потому что имя имело значение, а потому что совпадение имён с тем самым Блюмкиным давало ему, по его собственному выражению, «особое право на предмет».

Что за право и на что именно — он никогда не уточнял.

Ему было восемьдесят семь лет, он жил в однокомнатной квартире на Таганке среди архивных папок, которые занимали всё пространство, включая часть ванной, и пил чай так, как пьют его люди, которые давно поняли, что чай — это единственный ритуал, оставшийся им от цивилизации без купюр и правок.

Я пришёл к нему в четверг. Он открыл дверь в пижаме и с видом человека, который именно этого и ждал.

---

— Мой дед, — сказал Яков Семёнович, разливая чай с точностью хирурга, — работал следователем. Не из идейных. Из тех, которые работают следователями по той же причине, по которой другие работают бухгалтерами: подвернулось. Звали его Семён Аронович. Человек аккуратный, с хорошей памятью и абсолютным отсутствием карьерных амбиций, что в тридцатые годы было редкостью и одновременно — единственной надёжной защитой от расстрела.

Он сделал паузу и подвинул мне вазочку с сушками.

— В пятьдесят восьмом году к нему пришёл полковник Иванов.

— Какой Иванов? — спросил я.

— Вот именно, — сказал дед Яков с удовлетворением человека, которому задали правильный вопрос. — Какой. Иванов — это не фамилия. Это категория. В советской разведке «Иванов» означало примерно то же, что в математике означает «x» — неизвестное, которое не нужно знать, чтобы решить уравнение.

Полковник Иванов пришёл вечером, сел, выпил чай и сказал деду Семёну следующее: есть версия, которую нужно проверить тихо, без бумаг, без регистрации, без последствий. Версия касается дела Блюмкина двадцать девятого года. Конкретно — самого финального его эпизода.

— Расстрела? — спросил дед Семён.

— Предполагаемого расстрела, — сказал полковник Иванов и посмотрел в окно с видом человека, для которого слова «предполагаемый» и «состоявшийся» давно перестали быть антонимами.

---

Версия была следующая.

В расстрельной команде той ночью служил некий Бабченко. Не рядовой, не офицер — что-то промежуточное, из тех людей, которые существуют в системах как смазка: незаметны, необходимы, и их присутствие обнаруживается только тогда, когда что-то начинает скрипеть.

Бабченко обладал, по имеющимся сведениям, способностями гипнотического характера. Не в цирковом смысле — не «смотрите на маятник». В более тихом и оттого более серьёзном: он мог создавать в сознании людей убеждённость в том, что они видели то, чего не видели. Или не видели того, что видели. Разница незначительная, последствия — принципиальные.

— Откуда у следователя такие сведения про Бабченко? — спросил я.

Дед Яков поднял палец.

— Именно так спросил и мой дед. Иванов ответил коротко: «Из источников, которые не обсуждаются». Что означало: либо из архивов, к которым у полковника был доступ, недоступный никому, либо из ниоткуда, что в разведке часто одно и то же.

Версия предполагала следующее: Бабченко в ту ноябрьскую ночь ввёл в состояние управляемой уверенности всех присутствующих при исполнении приговора. Они видели то, что должны были видеть. Слышали. Расписались в документах с чистой совестью.

Блюмкина в ту ночь на месте казни не было.

Или был — но ушёл.

Что, строго говоря, одно и то же с точки зрения архивной записи.

---

— Но откуда подозрение? — спросил я. — Если всё прошло чисто?

Дед Яков поставил стакан. Встал. Прошёл к одной из папок с точностью человека, который знает, где что лежит, в пространстве, где это знание кажется невозможным. Достал лист.

— Рядовой Беллер, — сказал он. — Ефим Наумович Беллер, двадцать два года, призван из Житомира, служил в охране. В ту ночь присутствовал при исполнении. В отличие от всех остальных — видел не то, что должен был видеть.

— Что он видел?

— Этого никто не знает. Потому что Беллер не говорил. Вообще. Совсем. Он дал показания, которые полностью совпадали с показаниями остальных, слово в слово. Что само по себе уже подозрительно — нормальные показания не совпадают слово в слово, потому что люди разные и замечают разное. Совпадение слово в слово означает либо сговор, либо один источник. Источник был — Бабченко.

Но Беллер, как выяснил впоследствии полковник Иванов через источники которые не обсуждаются, обладал иммунитетом.

— От гипноза?

— Полным. Абсолютным. Клиническим. — Дед Яков сделал паузу. — Что интересно, это качество задокументировано. Беллера проверяли. Трижды. Разными методами. Результат один: человек не поддаётся. Совсем. Как будто у него внутри что-то такое, что отражает внушение обратно. Некоторые люди так устроены. Обычно это связано с каким-то специфическим внутренним устройством, природу которого медицина того времени объясняла словом «конституция», что ничего не объясняло, но звучало научно.

— И?

— И Беллера видели. Вот в чём штука. Его видели — дважды, в разное время, независимые наблюдатели — возле дома на Арбате, где снимал комнату Блюмкин. И возле синагоги.

Дед Яков сделал паузу, которая длилась ровно столько, сколько нужно для того, чтобы слушатель почувствовал вес следующих слов.

— Возле синагоги рабби Нахмана.

---

— Синагога рабби Нахмана существовала? — спросил я. — Он же исчез.

— Синагога существовала, — сказал дед Яков. — Нахман исчез, синагога — нет. Это важное различие. Места переживают людей. Иногда именно для этого и существуют.

Он подлил чаю.

— Мой дед проверял эту версию восемь месяцев. Тихо, аккуратно, без бумаг — как и было велено. Нашёл троих свидетелей, которые видели Беллера. Нашёл один косвенный документ — накладную на продукты из магазина рядом с арбатским домом, датированную тридцать первым годом, с подписью, похожей на подпись Беллера. Нашёл запись в книге посещений синагоги, которую почему-то не изъяли — имя «Е.Н.Б.», инициалы совпадают.