Яко аз на раны готов

Глава четвёртая

Когда кипело сердце мое и терзалась внутренность моя, тогда я был невежда и не разумел; как скот был я пред Тобою

Псалом 72

Закрыв глаза, Рийар привалился к двери в своей комнате всем телом в тщетной попытке создать иллюзию её закрытости и неприступности.

Изолятор был оборудован многочисленными артефактами. Человек с допуском мог открыть тут любую дверь, а у заключённых не было никакой возможности закрыться или забаррикадироваться. Леону достаточно просто толкнуть ручку — и Рийара сметёт магическим импульсом.

Он никак не может закрыться и защититься. Ему даже и спрятаться в этой комнате негде — под столом, что ли? Ага, и поверх скатерти покрывало постелить, ну точно!

Из груди вырвался нервный смешок, который отдавался болью отката.

Если Леон захочет продолжить разговор — что ему делать? Нелепо и жалко затыкать уши и отворачиваться?

Со злостью вытерев с ресниц выступившие от безнадёжности слёзы, Рийар, игнорируя боль, глубоко вздохнул, пытаясь овладеть собой.

Он не собирался признаваться — конечно, нет! — и совершенно не знал, что теперь делать. Просто зануда так потряс его своими извинениями, что…

Подумать только, он всё-таки заметил!

Рийар сделал шаг вглубь комнаты и тут же нервно оглянулся на дверь. Сердце заполошно билось в предчувствии появления брата.

Сдавшись перед этим страхом, Рийар прошёл вперёд, за торец кровати, и скорчился там на полу. Так, во всяком случае, его немного закрывала и прикрывала кровать, давая иллюзию убежища и уединения. Может, до зануды дойдёт, что он не хочет с ним разговаривать, и он просто уйдёт?

Он не знал, что говорить, если Леон войдёт. Он сам себе отрезал привычный путь язвительной лжи, и теперь не знал, каким голосом, каким тоном, какие слова говорить — если у него теперь вообще остались хоть какие-то слова в этой лихорадочной дрожи из боли и стыда.

Сжав виски пальцами в попытках удержать нервно мечущиеся мысли, Рийар обречённо осознал, что готов просить — даже умолять! — чтобы Леон ушёл. Лишь бы не обсуждать. Лишь бы не говорить.

Это, во-первых, само по себе было преступлением — на Понте было запрещено использовать магию против людей. Но с учётом того, что Леон был следователем, который вёл дело об этой краже, это и вообще…

Он заколдовал Леона, конечно, гораздо, гораздо раньше, когда ему и в страшном сне не могло присниться, что он однажды станет преступником и эта магия поможет ему дурить голову следствию. Но здесь вступало в игру «во-вторых»: откат.

Из-за этого проклятого отката Рийар теперь никогда не слышал нормально, что говорит Леон — а только полную противоположность его словам. Это было бесконечно утомительно: каждый раз при беседе разгадывать ребусы — поэтому Рийар избегал общения с братом или отвечал общими словами, невпопад.

Он, конечно, научился неплохо расшифровывать, и даже сумел раскрыть и выучить самые сложные несоответствия — имена знакомых людей и названия мест, — но часть смыслов неизбежно от него ускользала. И он просто отвечал что-то язвительное и острое на ту часть, которую понял.

Быть пойманным на этом казалось Рийару бесконечно унизительным.

А хуже всего — Рийар нервно оглянулся на дверь, от которой ему послышался какой-то звук, — что дотошный Леон наверняка в первую очередь задаст вопрос: «Зачем?»

Зачем, зачем! Потому что проклятый зануда всегда задавал слишком неудобные вопросы и отмечал самые неудобные детали, что раз за разом заставляло Рийара чувствовать себя ничтожным, недальновидным, глупым, безответственным и слишком эмоциональным! Это невозможно было терпеть! Это совершенно невозможно было терпеть!

Дверь так и не открывалась, и Рийар с облегчением сжался обратно в комок, начиная надеяться, что Леон так разозлился, что видеть его теперь не хочет.

Этот идиотский ходячий идеал правильности всегда умудрялся своими уточнениями и вопросами обнажить глупость и эгоизм Рийара — и сейчас, конечно, тоже не удержался бы! Как будто ему есть, куда ещё падать! Как будто бывает больнее!

Рийар вцепился руками в коленки, прижимая их ближе к груди.

Сколько можно?

Сколько, наконец, можно?

Он устал. Он не может больше слышать о том, какой он идиот. Почему это длится, длится и длится? Почему они не могут уже просто сослать его на остров и оставить в покое! Почему, почему обязательно тыкать его носом в каждую ошибку! Всё, он сдался, он всё признал, всё, просто оставьте уже его в покое!

Он устал, устал, устал!

Пряча лицо в коленки, он отчаянно пытался не плакать, потому что всё ещё боялся, что Леон сейчас войдёт — и увидит его таким жалким… впрочем, чего он ещё не видел? Из груди вырвался горький болезненный смешок. Разве у него ещё осталась хоть капля достоинства?

Медленный вдох. Столь же медленный выдох. Осторожно, в четверть силы, чтобы отдохнуть хотя бы от боли.

Он просто хотел бы, чтобы это всё уже закончилось — потому что у него не осталось никаких, вообще никаких сил.

Он думал, что всё закончится, когда он признается; как же он ошибся!