Яко аз на раны готов

Глава пятая

Открой очи мои, и увижу чудеса закона Твоего

Псалом 118

Леон тупо разглядывал меч Рийара в своих руках и пытался переварить неожиданное признание.

Заколдовал. Рийар его заколдовал.

Это не укладывалось в голове. Никак.

Это было… даже не «подло», нет. Леон не мог подобрать слово, которое смогло бы выразить его отношение к такому поступку.

Что-то совершенно недопустимое — да и вообще, запрещённое законом… и моралью.

Нельзя заколдовывать людей. Это была аксиома. Это было за границами морали и нравственности.

Понимать, что Рийар — заколдовал — его….

«Снизил критичность к моим словам», — билось в его ушах. Как он мог этого не заметить? Он, который так гордился своим умом! Как он мог не увидеть, что ум его раз за разом его подводит?

Руки так задрожали, что меч чуть не выпал из них; Леон перехватил его крепче, насколько позволяли жалобно и беспомощно дрожащие пальцы.

То самое слепое пятно — только, оказывается, у этого слепого пятна в основе лежала магия.

Леон чувствовал себя совершенно опрокинутым. Сколько раз Рийар обманывал его, пользуясь этой уязвимостью? Сколько ошибок он уже совершил из-за этого? Сколько важных фактов не заметил?

Он был заколдован — и уже долгое время — и не знал этого.

Его ум не вполне принадлежал ему — не так, как он привык, — его ум раз за разом подводил его, повинуясь магии брата.

Леон вздрогнул, почти почувствовав пальцы, которые шебуршатся у него там, под черепной коробкой, наводя там тот порядок, которой угодно им.

Он, Леон, — не вполне владел своими мыслями. Не вполне владел своим умом, на который так привык полагаться! Как ему теперь доверять себе? Как, в конце концов, заниматься своей работой? Какой из него следователь — если он не может доверять своему уму?

Его аналитический аппарат был его верной опорой в любой ситуации. Надёжный и не знавший сбоев — до этого момента.

Он верил в свой ум и привык во всём полагаться на него — но ум его предал.

Потому что Рийар его заколдовал. А он — даже не заметил.

Стоя посреди коридора, Леон растеряно моргал и не мог принять реальность происходящего.

Не мог принять мысль, что не может больше доверять своему уму.

«Это что же, — стукнуло у него в висках, — меня любой так заколдовать может?»

Да. Любой.

Именно поэтому такая магия и была строжайше запрещена.

Рийара бы всё равно сослали на остров, даже если он не совершил бы того ограбления, — если бы узнали об этом.

Нельзя оставлять на свободе человека, который не чувствует этой границы, которого не приводит в ужас мысль о том, чтобы заколдовать другого человека.

«А как же откат?» — мелькнуло в голове Леона.

Не только закон стоял тут на страже; сама магия обычно грозно карала за преступления подобного рода. Рийар должен был получить откат — и страшный, но…

«Что я вообще знаю о его откатах?» — горько усмехнулся Леон.

Брат весь состоял из них. Полторы сотни фатальных откатов.

«Кого ещё он заколдовал?» — свалилось на Леона страшное осознание, от которого пересохло во рту. Сколько раз он это делал? Как он вообще ещё жив?

Элиор был прав. Не случайный проступок — закономерный итог.

Элиор всегда бывает прав. Опытный следователь, он сразу рассмотрел всё правильно, в отличие от Леона… с этим его идиотским наколдованным слепым пятном!

В гневе Леон чуть не бросил меч на пол, но удержался. Вздохнув и выдохнув пару раз, он немного успокоился и вышел из изолятора — видеть брата он больше не желал.

Чувство того, что его предали — безобразно, отвратительно и подло, — разрывало его изнутри. А он… он ведь верил в Рийара, в то, что за безбашенной дерзкой картинкой есть человеческое сердце, глубокое, живое, настоящее!

В горле пересохло, а в висках застучало так, что он едва слышал теперь свои собственные мысли за этим гулом растревоженной крови.

Он не ожидал, он не думал, что Рийар мог оказаться настолько скверным человеком.

Что он мог напрямую использовать свою магию против других — использовать против брата, пусть и сводного! — да ещё в такую насмешку!

«Снизил критичность к моим словам» — скрипел в ушах ненавистный голос.

Чтобы что? Чтобы Леон не мог раскрыть его шашни? Чтобы не мешал совершать другие преступления? Чтобы не лез в его тёмные делишки?

Мерзость. Какая же мерзость.

Нервно шагая к боевому корпусу — чтобы вернуть мечи — Леон снова и снова прокручивал в голове многочисленные сцены из прошлого.

Вот Рийар возвращается домой слишком поздно — мать волновалась, и Леон еле заставил её лечь спать! — но на его упрёк ответил только, что ему нужно было проветрить мозги, и вообще, это не его дело. И ведь поверил, поверил. Кто знает — а не был ли уже тогда брат замешан в преступных делишках? А он не замечал и даже не подозревал.