Яко аз на раны готов

Глава шестнадцатая

Он прощает все беззакония твои, исцеляет все недуги твои; избавляет от могилы жизнь твою, венчает тебя милостью и щедротами; насыщает благами желание твое: обновляется, подобно орлу, юность твоя

Псалом 102

Спокойно. Легко. И радостно.

Это было настолько непривычно, что Рийар не мог поверить, что это происходит с ним.

Артефакт оказался настоящим спасительным чудом — он действительно погасил почти все бесконечные откаты, которые постоянно терзали Рийара и мешали ему жить. Больше ничего не болело, не отвлекало, не требовало предельной сосредоточенности, не дёргало, не мешалось в самый неподходящий момент…

Он мог дышать — просто дышать полной грудью! — мог смотреть и мог думать. Всё было просто и легко, как у всякого нормального человека, на котором не висит тьма тьмущая откатов.

Мышцы, которые казались навсегда сведёнными судорогой, расслабились, — и вместе с ними, казалось, расслабились и мысли.

Рийар лежал на кровати, заложив руки за голову, смотрел на потолок и просто дышал — глубоко и свободно. И не мог надышаться. Раньше каждый вздох был как борьба с удушливым стыдом, который вечным камнем давил на лёгкие, — теперь можно было просто дышать.

Свободен.

Подумать только! Он, заключённый в изолятор, ожидающий суда и ссылки, — свободен более, чем когда-либо в своей жизни! Впервые за годы он не чувствовал спешки и напряжения — можно было просто лежать и слушать тишину.

Сердце пело от радости, захлёбывалось этой радостью и всё насквозь состояло из неё. В таком благостном состоянии Рийар не был, наверное, никогда в жизни — ему всё казалось прекрасным и всех хотелось любить, потому что все были прекрасны.

К нему постоянно заходили друзья и ученики, и Леон с тренировками, и Илия, а Ней и вообще почти всегда был рядом…

Свободен. Свободен как никогда.

Он больше никому ничего не был должен. От него никто ничего не ждал. Ему не нужно было притворяться. Ему не нужно было ничего скрывать. Не нужно было ничего бояться. Не нужно было сжимать зубы, терпеть боль, скрывать её и делать вид, что с ним всё в порядке.

Жизнь неожиданно стала лёгкой; не требовался ежедневный подвиг по преодолению себя. То, что раньше шло тяжело и мучительно, требовало максимального сосредоточения воли, — теперь казалось простым и приносило радость.

Удивительно, сколько радости может приносить жизнь, если просто её жить, а не превозмогать себя!

Рийар даже на будущее стал смотреть оптимистично. Подумаешь, колония! Устроится уж как-то! И даже лучше, чем раньше! Подумать только, никаких, никаких, больше никаких откатов!

Он сам не заметил, как стал спокойно и свободно говорить о своём будущем — ранее он, кажется, считал себя ходячим мертвецом и этого будущего не видел в упор. Теперь же…

Да, точно.

Это случилось впервые, когда к нему пришли родители.

Он не верил, по правде сказать, что они когда-нибудь придут; он думал, что они отказались от него. Но Леон был прав — ну ещё бы, когда этот умник бывал не прав? — им нужно было время, чтобы совладать с эмоциями и потрясением.

Мать напекла его любимых пирожков и всё пыталась его накормить ими.

Он ждал подвоха: когда же она скажет, когда?.. Должен был быть упрёк, обвинение, разочарование!

Но она лишь причитала и охала, и постоянно норовила прикоснуться к нему словно невзначай — и сама же отдёргивала руку, вспоминая, что он не любит прикосновений. Рийар в итоге сам взял её ладонь в свою — чем очень удивил её, и она даже немного заплакала, а потом обняла его!

Отчим говорил о том, что удалось разузнать о колонии, какие там существуют виды работ, как хорошо зарекомендовать себя, как получить условия получше. Обещал поддержку и помощь — и Рийар сам неожиданно начал говорить, что хотел бы научиться делать мебель, особенно с резьбой, и, может, ему удастся там?..

— Ты же ничего в этом не смыслишь?.. — удивлённо переспросила мать, и Рийар…

С удивлением понял, что это не было обвинением.

Это не была попытка сказать, что он дурён, глуп и бесталанен.

Она просто удивилась — потому что слова его были неожиданными — вот и всё.

Он сам уже давно и забыл эту совершенно детскую мечту. Когда он впервые учился обращаться с ножом, иногда в минуты задумчивости он начинал строгать им палки и дощечки, пытаясь придать им форму. Это занятие успокаивало его и вызывало радостные эмоции, но позже, получив свой первый меч, он с головой ушёл в фехтование и забыл.

Теперь же он подумал — ведь в колонии занимались и тем, что делали мебель, — и может, он смог бы освоить это ремесло?

Он сам не заметил, как лихорадочно и живо обсуждал эти перспективы с отчимом с четверть часа; мать не вступала в этот разговор, а только обнимала его, положив голову ему на плечо.

— Достойное дело, — наконец, сказала она, и Рийар…

Не услышал за этим «а вот раньше ты маялся ерундой!»

Не почувствовал привычного «неужели ты наконец возьмёшься уже за ум?»