Яна и Валя: научи меня любить

Глава 5

Яна в то утро спит долго — поскольку почти всю ночь провела на балконе. Строго говоря, это не совсем балкон — скорее, открытая терраса. От столовой её отделяют раздвижные французские окна, закрытые полупрозрачными муслиновыми шторами. Два ротанговых кресла (раньше было три). Лёгкий плетёный стол, терракотовая плитка на полу. Папа обожал этот уголок, называл его ласково «наша маленькая Италия». Вдоль перил — вазоны с цветами и зеленью. 

Выскользнув из гостевой, Яна неслышно идёт по квартире, на ходу поплотнее закутываясь в плед. Выходит на террасу, залезает с ногами на сиденье. Её кресло так и осталось стоять на привычном месте — вполоборта к кухонным окнам, вполоборота к улице. Можно одновременно наблюдать и за жизнью внизу, и за тем, что происходит внутри.

Мамино кресло теперь сдвинулось ближе к перилам — на случай, если образуется какой-то случайный гость. Папино отправилось в кладовку. «Вот было нас трое, а вот я осталась одна», — с привычной тоской думает Яна. 

Она вспоминает всё — как уже множество раз до этого. Каждый момент. Каждую секунду счастья. Всё, что казалось обычным течением жизни, но на деле превратилось в путь к неизбежной катастрофе. 

***

Вот мама, разрумянившаяся, довольная, за ужином рассказывает, что пришло письмо от итальянцев — в июне большая конференция и её пригласили выступить. Такая удача! Работа почти готова, оставшихся двух недель как раз хватит, чтобы дописать выводы и окончательно причесать доклад. Мамины руки так и летают над столом — в волнении она всегда начинает жестикулировать с утроенной энергией. В конце-концов бокал с вином стремительно летит на пол. Он разбивается не со звоном, а с каким-то пугающим хрустом, и Яна впервые думает о том, как всё же похоже на кровь в приглушённом вечернем свете вино. 

Вот папа кричит в телефон — он всегда начинает кричать во время международных звонков, как будто боится, что иначе слова не смогут пробиться через расстояние в половину континента. 
— Джузеппе! Джузеппе, дорогой! Инночка едет в июне к вам! Да! Да, в Неаполь, на конференцию!.. Что? А ты там что забыл, старый ворчун? Зачем Михаэле приглашать тебя, замшелого тролля... Ах, вот даже как? Нашли неизвестные рукописи?

Вот папа ужасно ругается с Джузеппе — таким же профессором филологии, но из Италии. Они дружат уже сорок лет, в два раза больше, чем Яна и на свете-то живёт. «Дядя Джу» знает её практически с первых минут — роды начались внезапно, когда мама работала в архивах римского университета. От страха и боли она моментально разучилась говорить не только по итальянски, но и по-русски. И изрядно перепуганной иностранке пришлось бы несладко, если бы не Джузеппе, который по счастливой случайности читал в этот момент лекцию в соседнем корпусе. Будущая мама жестами показала перепуганной дежурной «нужен телефон», набрала деканат и сказала в трубку по-английски единственное сочетание слов, которое помнила: «Позовите Джузеппе Феррини в архив, русский кандидат наук умирает». Когда в хранилище практически одновременно прибежали перепуганный Джузеппе и врачи скорой, транспортировать «русского кандидата наук» было уже опасно. Поэтому Яна появилась на свет прямо там, среди полок с пыльными фолиантами. Родилась практически на руки к другу семьи, который впоследствии стал её крёстным феем. 

С другими людьми и папа, и Джузеппе обычно вели себя как каноничные университетские профессора: безупречные манеры, уважение к любому оппоненту, изящная и тонкая манера выражаться. Но в спорах друг с другом они плевать с высокой сосны хотели на все эти условности. Вот и теперь: папе нужно остаться в Сибири и закончить важную статью, а Джузеппе считает, что игнорировать конференцию, на которой будут выступать сразу и любимая жена, и лучший друг уважаемого Якова Павловиччиа — непозволительно. 
— Надо лететь, Ячша, мы так редко встречаемся теперь, а мне так много нужно с тобой обсудить! Нет, это решительно невозможно, ты едешь и точка. Если не согласишься сам, я подстреку.. подстречу… подговорю Михаэлу прислать тебе приглашение, и тогда ты будешь вынужден не только приехать, но и выступить! Ты не сможешь обидетьеё отказом, так что будешь писать доклад за две недели, как последний двоечник!

Вот папа выбирает наряд для заключительного фуршета в ресторане: Яна и мама чистят вишню для конфитюра, сидя за столиком на террасе, а он сердито расхаживает из угла в угол, заложив руки за спину. 
— Папуль, ну возьми белую рубашку.
— Непрогрессивно! Я всё время пеняю Джузеппе, что он старый хрыч, а в белой буду таким хрычовым хрычом, что он со смеху лопнет.
— Розовую? 
— Слишком смело. Мне же не сорок лет, чтобы косить под Элвиса.
— Фиолетовую?
— Мрачно!
— Яшик, — вмешивается мама, — я уверена, что к заключительному дню вам с Джузеппе будет уже совершенно неважно, что на вас надето, какая еда на тарелке и что происходит вокруг. В прошлый раз я ещё сутки не могла вас разлучить, если помнишь, нам пришлось даже билеты менять. 
— Кстати, — вспоминает папа, — они прислали билеты? Какого числа вылет?
— Сейчас… — мама трогает смартфон мизинцем, единственным чистым пальцем в этом царстве вишнёвого сока и мякоти. — Вылетаем седьмого июня, в десять утра. Бизнес-класс, между прочим. Янка, завидуй! 

***

Тоска, что обычно медленно плещется где-то на самом дне души, сейчас подступает к горлу. Поднимается тяжёлой тёмной волной, грозит потопить, накрыть с макушкой — и Яна отлично знает, что если поддаться ей, то скоро не сможешь вдохнуть, не будешь чувствовать ни рук, ни ног. Только липкий, панический ужас. Как будто ты умер, умер, умер. Умер вместе с ними в том самолёте — и продолжаешь умирать прямо сейчас.

Прохладный воздух июньской ночи холодит кожу, и Яна с ног до головы покрывается мелкими мурашками — то ли от ветра, то ли сама по себе. Её потряхивает, пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что больно ногтям.