Янтарный рай

Глава 1.

Глава 1

Начало....

С утра город пах жареным кунжутом и мокрым асфальтом, а в нашей кухне — паприкой, дымком со сладкой нотой и терпким кофе, таким крепким, что ложка готова была в нём стоять по стойке «смирно». Я держала кружку двумя ладонями, как костёр, и слушала, как за стеной сосед спорит с пылесосом, а на плите весело шипят перцы. Тётушка Жужа — не родня, но кто их у нас разбирает — утверждала, что перец успокаивает нервы. Смеётся, мол, больше — плакать меньше будешь. Прабабка Рада на это только фыркала: «Пусть перец выполняет свою работу в соусе. Нервы человеку доверять надо, а не перцу».

— Райя, — дверца шкафа хлопнула, как хлопок ладонью по струне, — не сиди, работай носом. Пойми, чем пахнет дом, тогда поймёшь, чем пахнут люди.

Прабабка стояла босиком на кухонной плитке, как на земле, и кожа у неё была темнее самого спелого инжира. Лицо — узор выжженных солнцем морщинок, глаза — угли, что догорают медленно, долго, и ещё — тёплый свет в них, как в янтаре, в котором запеклось старое лето. Она не терпела халтуры: ни в работе, ни в чувствах, ни в готовке. «Если уж жарить — то до корочки, если уж любить — то до кости, если уж говорить — то правду, пока язык не устанет, а сердце не выдохнет «спасибо».»

Я фыркнула в чашку — и обожгла губы. Хорошая психологическая самоназидательная боль: «Не торопись, Райя». Психолог. Профайлер. Дипломы в рамочках — ровно, красиво. Клиенты — неровно и некрасиво: кто с любопытством, кто со скепсисом, кто с презрением, тщательно замаскированным под вежливость. Я умела видеть их сразу, за три секунды: как смотрят, куда ставят сумку, как сжимают губы, кому улыбаются чуть шире, чем мне. Мой дар — не магия, не «снятся вещие сны» и не «видения». Я просто слышу, как человек врет своей осанкой, как боится собственной улыбкой, как устает глазами. Этому учился отец в таборе, когда ещё были дороги. Этому учила прабабка: «Смотри и молчи, пока не увидишь. Когда увидишь — говори тихо, иначе испугаешь правду».

— Чем пахнет? — спросила Рада, разрезая перцы. Лезвие ножа сверкнуло, как серебряный браслет с ярмарки: только взгляд — и ты уже покупаешь.

— Жаром, — ответила я, закрывая глаза, — перцем, паприкой, тем... как будто в углу сушится чабрец. И чуть-чуть мокрым деревом — мы ж вчера табуретку помыли. Ещё — сахаром, ты опять залила цукаты апельсином?

— Молодец, — она кивнула. — Дом у тебя слышит. Осталось — людей.

С людьми всё было сложней. С чужими — легче. С собой — бог как знает. Когда я впервые устроилась в частную клинику, я была свежа, как маки на новом платке. Когда устроилась в городскую — опытна, как чугунный казан. В обеих — меня встречали одинаково. Тишиной перед доброжелательной улыбкой, жёсткой, как крахмал. В этой тишине звучало: «Психолог? Цыганка?». Слова произносили изящно: «С такой выразительной внешностью вам, наверное, сложно выдерживать нейтральность», «Какая интересная фамилия… Демир? У вас турецкие корни?».

— У нас — человеческие, — отвечала я и улыбалась зубами.

Справедливости ради, приходили и те, кому было всё равно, какого цвета мой платок, лишь бы помогло. Я помогала. Видела, где у человека провал между «хочу» и «надо», где у него страх, притворившийся разумом, где усталость, нарядившаяся в сарказм. Но где-то посередине фразы, когда я начинала говорить, как вытащить себя за волосы из собственного болота, они видели во мне не психолога. «Танцуйте мне, цыганка, какое у меня будущее?» — я читала это в глазах аккуратных женщин с шелковыми шарфами, в круглых глазках бухгалтеров, в усталых глазах мужчин, обещавших себе «только не плакать».

Профайлер — это страшное слово для тех, кто любит быть понят. Ты видишь слишком много. И если ещё и цыганка — видишь, конечно, магией. А магии они боятся, хотя сами её постоянно просят.

— Не обижайся, — говорила прабабка, — это у них не злость. Это у них страх. Они так привыкли: если не понимаешь — придумай страшилку. А ты им говори просто. Не «я знаю», а «я слышу». И улыбайся не над ними, а для них. Им, бедным, от своих страхов жарче, чем от моего перца.

Мы готовились к вечеру. Вечером — приходили наши. «Наши» — это не кровь, не паспорт, не «племя». Наши — это те, кто поёт, когда плачет, и смеётся, когда страшно, и кормит, когда нечем дышать. Прабабка Рада позвала всех. «Скоро уйду», — сказала она просто, как говорят «скоро дождь». Я помолчала, потом рассердилась, потом снова помолчала.

— А я? — началось из меня, как хрип, как песня, — а я что? К кому? Я на работе — как в перчатках. Дома — как на лавочке в зале ожидания. Ты — как дверь. И вот ты говоришь: «Скоро уйду». Куда ты меня? В окно?

— А ты залезай в окно, если двери закрыты, — ответила она. — Или с песней. Песня — тоже ключ.

Она шла на смерть легко. Не то чтобы любила её — не любить и не ненавидеть: уважала. «Смерть — такая же женщина, как ты и я. Умная, тихая. Если её не пугать, она приходит мягко. Если её зовут — не приходит, потому что умная. А те, кто громко к ней лаятся, у тех она отнимает голос». Прабабка умела говорить так, что из её слов хотелось строить дом.

Я приехала к ней на третий день «плохого дыхания». Лицо — прозрачное, кожа — пергамент, а глаза — всё те же, живые, как рыжие огоньки в ночи. Она позвала меня к себе одной.

— Закрой дверь. Пусть после кофра пьют, едят, плачут, смеются — всё, как положено, — сказала. — А ты — сюда.

Я села на край кровати. Кровать — тяжелая, резная, чердак из дерева. На тумбочке — тканевый мешочек с пахучими травами, на стене — старая фотография табора, черно-белая, слишком спокойная для наших. Там Рада ещё девчонка в белой рубахе, смех у неё прямо с фотографии слышно. Рядом — мужчина с серьгой, красивый и гордый, как скрипка. Мой прадед. Глаза — мои.

— Смотри, — сказала Рада и достала из-под подушки маленький свёрток. Внутри — браслет. Янтарь — не «солнечный» из сувенирной лавки, а густой, тёплый, как варенье из абрикоса, и в глубине — как будто пылинка, как будто узенькая веточка, как будто чья-то затаившаяся улыбка. Камень не просто блестел — дышал. Это не метафора. Янтарь дышал — легко, медленно.