Янтарный рай

Глава 2.

Глава 2

День в таборе начинался не с будильника, а с петуха, с блеяния овцы, с дрожащего дымка над жестяной крышкой котла, где варилась кукурузная каша. Я проснулась от запаха — мокрая зола, тёплое молоко, чёрный чай с сушёным яблоком, потом — острым, маслянистым ножом — лук. Всё было живое, громкое, тесное. Не уют в каталоге, а реальная жизнь: кто-то смеётся; кто-то ругается ласково, как будто гладит словом по шерсти; где-то гитара пробует струну и сразу ужасается — фальшиво, ох, поднатяни.

Палатка — не палатка, брезент, ковры, попона, сундук, узелки, шаль на жерди, рядом — обшарпанный медный таз, в котором спит вода, на дне чуть-чуть солнца. Моя юбка — тяжёлая, расправляет ноги, как будто приказывает им «стой красиво». Блуза пахнет дымом и ушедшим вчера вечером огнём. Я не девушка из шоу «ретро-ярмарка», я — человек, который внезапно оказался в густой, горячей гуще мира, где всё проникает через кожу.

— Встала, красавица? — из-за занавески заглянула улыбка. Сестра — по этому телу — звали её Рамона. Широкие карие глаза, мягкий пушок над губой, серьги с красным стеклом — неспроста их любят, они дают лицу огонь. — Батя ждёт. Ты вчера… как будто не ты была.

Я кивнула. Слова из меня являлись очень осторожно, как кошка к чужому блюдцу. Я всё ещё училась новому телу и миру, где каждый нюанс сразу становится чьим-то поводом к слуху.

— Дай воды, — сказала я. — Лицо… вымыть.

Рамона принесла кружку, вылила в ладони, и вода легла, как прохладный платок. Отражение в блестящей меди было чужое и моё: тот же огонь в глазах, но брови — тоньше, губы — ярче, щека — мягче. Я улыбнулась — та улыбка, которую тренируют психологи: открытая, тёплая, но без готовности отдавать ключи от дома первому встречному. Здесь она выглядела почти дерзкой.

— Идём, — позвала сестра. — Батя уже хлеб разломал.

Двор табора — это наваждение порядка в хаосе. У каждого — свой ковёр, свой котёл, свой эй-ей-эй (когда ребёнок тащит половник в грязь). Женщины завязывают платки — кто любит ярко, кто скромно. Мужчины уже метят день делами: на той стороне кто-то точит ножи, рядом чинят колесо. Возле брезентового шатра — старики; их местный трон — ковёр мягче, чай — горячее, разговоры — медленнее, зато удар точнее.

Отец — барон — сидел у деревянного ящика, на котором раскладывали хлеб, сыр, оливки, вяленую рыбу. Его силуэт — каменный, а глаза — мягкие. Он был не великан, нет, просто тот, кто может поднять небо, если уж очень попросить.

— Доченька, — сказал он, и мне этот звук разрезал грудь — как будто щёлкнули замок скрипучего сундука внутри меня, — поди сюда.

Я села напротив, поджав ноги. Он протянул мне кусок хлеба, и пальцы его были тёплые, как только что вынутые из печи камни. На запястье у него — простая верёвка с узелком. Счастливые люди любят простое.

— Ты меня вчера напугала, — продолжил он, глядя не слишком пристально, — как пустая скрипка: вроде твоя, а музыка чужая. Ты была… в снегу внутри. Не знаю, что на тебя нашло. Но теперь смотри мне в глаза.

Я смотрела. И в то же время — видела всех вокруг. Профайлер во мне включился без команды: руками ломали хлеб — кто уверенно, кто осторожно (бережёт крошку, значит, живут тесно); кто кусал дрожащими губами (или холодно? — нет, волнуется, смотри на пальцы); кто смеялся громче нужного (значит, хочет, чтобы лихо отстало и не увидело его страх); кто хмурил брови в одну жёсткую складку (обидчивый, будет спорить за каждую мелочь). На окраине круга стоял парень — плечо в напряжении, руки по швам сжаты, взгляд бегает; кто-то его недавно пристыдил. Рядом давился смехом мальчишка — полузуб, пятно варенья на щеке, он сыт и счастлив; у таких — честные вопросы.

— Батя, — тихо сказала я, — можно сначала послушать тебя?

Он слегка улыбнулся краем губ: «Ну, ладно, умница».

— Земли, — начал он, — мы у господина Генриха фон Райнвальда. Имение — старое, каменное, дом — большой, крыша — как лезвие. Мы тут по договору, как и прежде, полгода, не больше. В лес ходить — можно, но без охоты. Рыбу — да, в озере и речке. Грядки трогать нельзя. На поле не лезть. Налево от дороги — его сады. Направо — к деревне. В деревне нас терпят. Там есть трактир «У Беаты», есть лавка «У Шульца», а ещё кузня. И ещё — старая матушка фон Райнвальда. Слыхала? Она больна, говорят, лежит, но любит музыку. За песни — нам позволили табор здесь поставить. Каждый вечер — по часу, — он перевёл взгляд на меня, — ты лучше всех поёшь.

Внутри всё упало. Я знала этот холодный провал, как знаю паузу перед «нет». Он дотронулся до моей руки — крепко.

— Не дрожи. Вчера ты была не ты. Сегодня мы снова — мы.

Как сказать человеку, что я — не его певунья? Что во мне не прячется ночной соловей, только анализ и внимание? Слова — хрупкое стекло, а мне нужен был камень. Я улыбнулась.

— Батя, — скажу позже. Сейчас — наблюдай, Райя.

Деда звали Михай, он сидел огуречной свежестью голосом. Старики обычно смотрят внутрь, но он — наружу: взгляд у него был острый, как нож. Вцепится — не отпустит. Он первым заметил, как по дорожке, ведущей к дому, мелькнула тёмная фигура всадника. И я увидела его — владельца земли. Генрих фон Райнвальд. Челюсть — чёткая, шея — длинная, посадка в седле — без гордыни: ровная, как сдержанная мысль. Лошадь — чёрная, хорошо ухоженная, без крови на боках и без пеной в пасти; значит, не любит «быстро ради скорости». Он ехал не для того, чтобы себя показать; у него было дело. Перед нашим лагерем он не натянул поводья — только притормозил. Взгляд — короткий, тёплый, уважительный. Он кивнул старикам, на секунду задержал глаза на моём лице — не разглядывая, а как будто сверяясь: «ты — здесь». Потом кивнул — и поехал дальше к дому.

Странная волна прошла по ребрам — как от гитары, когда настраивают нужную ноту. Я поймала себя за руку: «Не смей романтизировать. Ты — работаешь. Смотри, как он держит бедро — устойчиво. Ступни в стременах — глубоко, но без зажима. Он вежлив. Он не сдерживает себя, потому что ему нечего сдерживать. Это важно. Идеология: «вещи — для пользы, люди — для дела». Он не из тех, кто бросит монетку мальчишке, чтобы чувствовать себя щедрым. Он даст работу отцу мальчишки, если надо. И не полюбит женщину за то, что она плачет красиво».