Январь 2016: Молодежная проза

"Брат мой Гензель" Елена Ершова, рассказ

* основано на реальных событиях

Что мы вынесем из детства? Память о теплых бабушкиных руках. Запах скошенного луга и парного молока. Плюшевого мишку с аккуратной заплатой на боку.

Что принесла из детства я? Лишь маленький зеленый камень.

Собственно, это был даже не камень – осколок стекла, гладко обточенный водой. Пустяк для взрослого человека и небывалое сокровище для ребенка.

Первым его нашел соседский Антон.

– Где взял? – требовательно спросил Генка.

Я протянула руку, но жадный Антоха сейчас же убрал находку в карман.

– Где взял – там уже нет, – ухмыльнулся он, и я едва не разревелась от обиды.

Глядя на мою скисшую мордаху, Генка тоже расстроился и презрительно поджал губы.

– Подумаешь! Эка невидаль – стекло. Захочу – у меня сто таких будет.

– Так почему до сих пор нет? – вредно спросил Антон.

– Потому что я не хочу, – отрезал Генка, взял меня за руку и потащил в дом.

В деревню мы поехали сразу же, как Генка вернулся из больницы.

– Свежий воздух на пользу будет, – говорила мать.

И я обрадовалась, потому что давно не видела бабушку. А вот Генка не очень, потому что соскучился по школьным друзьям: всю зиму и весну он провел в больнице. Я очень за него переживала и боялась, что когда он вернется, то будет похож на Кощея – обтянутый синюшной кожей скелет. Но ничего подобного не случилось. Генка остался прежним, разве что немного подрос. И на момент поездки в деревню ему исполнилось восемь лет. Мне было всего пять.

Клад недолго оставался тайной: Антоха держать язык за зубами совершенно не мог. Вскоре вся округа знала, что прозрачные камушки можно добыть на карьере, прямо за речкой, отделяющей окраину деревни от обширного лесного массива.

– Только вам туда нельзя, – сказал Антон. – Это место не для малышни, там Бабай живет.

Я перевела вопросительный взгляд на брата.

– Это ты Ритке можешь сказки рассказывать, – спокойно ответил Генка. – А я в такую ерунду не верю.

– А что Бабай кушает? – прошептала я и вцепилась в надежную руку брата.

– Вредных и жадных детей! – сказал Антоха и показал нам язык.

– Но мы-то не вредные и не жадные! – с возмущением возразила я, но на всякий случай обернулась через плечо, где далеко на горизонте ощетинился еловыми копьями лес.

– Мы – нет, – улыбнулся Генка.

И его ободряющий голос придал мне уверенности. Поэтому я ничего не сказала против, когда у брата созрела идея отправиться на заветный карьер. Антон заверил всех, что это недалеко: по деревянному мостику за речку, потом в подлесок через овраг, а там рукой подать.

– Я себе всяких набрал, – похвалился он. – И синих, как небо. И желтых, как солнце.

Но ни тех, ни других почему-то не показал, и Генка совершенно справедливо назвал его брехуном. А к походу подготовился и бабушке сказал, что пойдет загорать на реку.

– Только купаться не вздумай, – строго наказала бабуля и застращала по своему обыкновению, – там сейчас течение сильное. В прошлом году двое ребятишек утонуло.

– Честно слово, ни ногой! – легко пообещал Генка, а мне пояснил, что, в самом деле, не собирается купаться, а лишь перейти на ту сторону.

Самодельные мостки были переброшены коромыслом. Грубо сколоченные перила уже в некоторых местах прогнулись или обломились вовсе, и, встав на краешек моста, можно было наблюдать, как мутный поток несет на себе веточки, листья и брошенные мною вниз головки одуванчиков.

– Не свались! – предупредил Генка, и, оттеснив меня в сторону, лихо плюнул в зеленоватую воду.

– Сам не свались! Чего толкаешься! – обиделась я, пихнула его кулачком в бок и перешла на другую сторону. Показалось: в потоке что-то блеснуло.

– Генка, смотри!

Я поднырнула под провисшие перила. Там, где пена оборачивала каракулем покрытый тиной островок, лежал и поблескивал на солнце зеленоватый камешек.

– Поди, Антоха обронил, – сказал Генка, и глаза его заблестели тоже.

– Достань?

Я протянула руку и ощутила, как в ладошку впиваются укусы водяных брызг.

– Так мы на карьер идем! Там сто таких будет!

Генка потянул меня за рукав. Но карьер был далеко, за рекой и оврагами, в страшном месте, где живет Бабай. А блестящий камешек тут, рядом, обсыпанный брызгами, как сахаром. Только нагнись и вытяни из косм свалявшейся тины. А не успеешь – собьет его потоком, закрутит, утянет на темное илистое дно.

– Достань, достань! – захныкала я, и сама потянулась к сокровищу.

Подошвы сандалий поехали по мокрым доскам, я больно ударилась копчиком о край моста. Но удержаться было невозможно – слабые детские пальцы лишь скользнули по илистой поверхности перил. Я почувствовала, как Генка в последней попытке спасти меня ухватился за ворот старенькой футболки, и ткань треснула – словно чудище голодно щелкнуло над ухом костяными челюстями. Потом разинутый зев реки раскрылся и, сытно чавкнув, проглотил меня целиком. И не было больше ни неба, ни моста, ни перил, а только густая малахитовая муть.

А потом я снова почувствовала рывок…

…Мертвящая мгла закрутилась вокруг, обхватила длинными мокрыми пальцами за щиколотки, с неохотой отпуская свою добычу. Но кто-то был куда сильнее мглы, и выталкивал меня наверх, к пылающему оку июньского солнца – маяку тепла и жизни.

Цепляясь за траву, перепачканная грязью и вымокшая насквозь, я повалилась на берег, размазывала по щекам ил и слезы. Рядом хрипел и надсадно кашлял Генка.