Январские огни

Глава 4.Смех на льду

Коньки оказались скользким предателем. Я едва сделал два шага от скамейки, как ноги сами поехали в разные стороны. Руки беспомощно завертелись мельницей, и мир наклонился.

Но вместо жёсткого льда меня встретили её руки. Она успела подхватить меня под локоть, крепко, по-хозяйски.

— Ничего себе старт, — услышал я её смех совсем рядом. Настоящий, не тот, что в автобусе. От этого щёки загорелись жарче, чем от мороза.

— Коньки… они не слушаются, — пробормотал я, пытаясь найти точку равновесия. Но равновесие было там, где её хватка.

— Дай руку, — сказала Оля уже мягче. Её пальцы в варежке обхватили мою руку выше запястья. — Просто катись, не пытайся шагать. Представь, что ты корабль.

Я был самым неуклюжим кораблём на свете. Но она не отпускала. Сначала мы двигались так медленно, что пятиклассники обгоняли нас, хихикая. Я всё тело напрягал, боясь пошевелиться, чувствуя каждый мускул её руки, каждый наш соприкасающийся бок через пухлые куртки.

— Расслабься, — её голос прозвучал так, как будто за год ничего не изменилось. — Лёд выдержит.

И постепенно я начал доверять. Не столько льду, сколько ей. Её уверенному движению, её умению вести нас обоих. Мы выписывали широкие, неторопливые круги по краю катка. Разговаривали о мелочах — о том, как смешно упали те мальчишки, как лихо крутится Полина. Говорили всё, кроме главного. А главное было в том, как наши синхронно скользили ноги, и в облачке пара от её дыхания, которое я видел краем глаза.

На миг мне даже показалось, что так может продолжаться бесконечно. Просто круги по льду, её рука в моей, и этот зимний воздух, смешанный с запахом её шампуня. Чудо, на которое я уже не надеялся, но которое вдруг случилось — тихое, ледяное и хрупкое, как узор на стекле.

Потом мы увидели Кирилла у бортика. Он держал наши почти пустые стаканчики и широко улыбался, помахивая ими. Момент растаял, как тот самый маршмеллоу в её какао. Но пока мы катились к нему, я ещё не отпускал её руку. И она не торопилась выдернуть свою.

***

Мы уже почти доехали до бортика, где ухмылялся Кирилл, как сбоку, словно шар для боулинга, врезалась маленькая фигурка в синей куртке.

— Ой! — вырвалось у меня, прежде чем мир перевернулся.

Как в замедленной съемке: мое тело дернулось, потянуло за собой Филиппа, который не успел среагировать, и мы оба тяжело, с глухим стуком рухнули на лед. Воздух вышибло из легких. На мгновение я только видела серое небо и белый пар изо рта.

А потом осознала, что лежу не на холодном льду. Я упала прямо на Филиппа, пригревшись грудью к его спине, моя щека уперлась в его лопатку. От неожиданности я даже не сразу поняла, как двигаться.

Прямо перед нами на корточках замер виновник — круглолицый пятиклассник с глазами, как у испуганного хомяка.

— Ой-ой-ой! Извините-извините-извините! — затараторил он, почти не выдыхая. — Я не заметил, я заносило, я вообще только сегодня встал на коньки, честное пионерское! Вы не разбились?!

В его голосе была такая паника и искреннее раскаяние, что я, все еще лежа на Филиппе, не смогла сдержать смешок. Смешок перешел в смех, давящий и нервный, от которого все мое тело содрогалось. Я чувствовала, как подо мной тоже заходилась дрожь — это смеялся Филипп.

— В порядке мы… в полном порядке, — сквозь смех выдавил он, голос приглушенный, потому что его лицо было почти во льду. — Катись отсюда, пока жив.

Мальчишка, не заставляя себя долго уговаривать, юркнул и помчался прочь, поскальзываясь на каждом шагу.

А мы остались лежать. Мой смех постепенно стих, и я осознала всю странность и интимность этой позы. Чувствовала каждый его вдох под собой, тепло его тела, пробивающееся через две толстые куртки. Щека горела от прикосновения к его пуховику. И тут же, как удар, вспомнился запах его шампуня — тот самый, с мятной ноткой, который я не ощущала целую вечность.

Я замерла, боясь пошевелиться. Боялась сломать этот хрупкий, нелепый и бесконечно дорогой момент, когда между нами не было ни расстояния, ни обид — только холодный лед, общее дыхание и стук сердца, в котором я уже не могла различить, чье оно — мое или его.

— Оль… — тихо, почти сдавленно произнес он. — Ты в порядке?

Это заставило меня очнуться. Я оттолкнулась ладонью о лед, стараясь не толкнуть его случайно коленом, и кое-как откатилась в сторону.

— Да, — выдохнула я, садясь на лед и чувствуя, как жар разливается по лицу. — Прости. Я тебя, наверное, придавила.

Он перевернулся на спину, глядя в небо. На его губах играла такая же растерянная, смущенная улыбка, как и у меня, наверное.

— Ничего, — сказал он просто. И в этом «ничего» было больше, чем во всех наших сегодняшних разговорах.

Полина подкатилась к нам так стремительно, что брызги ледяной крошки взметнулись из-под её коньков. Она притормозила, вонзив зубья в лёд, и протянула нам обе руки — по очереди, с деловой серьёзностью, будто мы были ценным, но чрезвычайно хрупким грузом.

— Держитесь. Раз-два, поднимаемся. Осторожнее, осторожнее…

Её пальцы были тёплыми и цепкими даже через тонкие перчатки. Я уцепилась за них, чувствуя, как дрожат от напряжения мои собственные колени. Поднялась первой, едва удерживая равновесие. Следом, оттолкнувшись ладонью о лёд, поднялся Филипп. Мы стояли теперь лицом к лицу, слишком близко, дыша навстречу друг другу частым, сбивчивым паром.

— Как вы? Ничего не сломали? — Полина окинула нас обоих пристальным, почти материнским взглядом. Её брови были сдвинуты.

— Всё в порядке, — выдохнула я, но это был автоматический ответ. Мой взгляд сам по себе потянулся к Филиппу, скользнул по его лицу, ища прищур от боли, складку у рта, любое свидетельство, что ему плохо. Он, в свою очередь, молча и внимательно изучал моё лицо. Его взгляд скользил по моему лбу, щекам, подбородку — методичный, заботливый осмотр. Казалось, в эту секунду на катке не было ни ярмарочной музыки, ни криков детей, только эта тихая, сосредоточенная проверка: ты цел? ты в порядке?