Январские огни

Глава 7.Нарушители

Тишина в комнате давила, но не та, что снаружи. Внутри черепа гудел набат — гулкий, неумолчный, отбивавший такт одним-единственным словом: стыдстыдстыд. Он заглушал ровное дыхание Ани, посапывание Кати и даже тихое, будто настороженное дыхание Полины из-под одеяла. Я смотрела в потолок, и в каждой тени от уличного фонаря мерещилось его лицо в свете костра. То самое выражение — не ожидание, не вопрос, а чистая, сосредоточенная готовность. Готовность поймать. И я, как дура, бросилась прямо в эту готовность.

Мне было жарко. Горячо и душно, будто я надышалась угарным газом от того самого костра. Одеяло стало колючим и тяжёлым. Я сбросила его, и холодок воздуха коснулся кожи, но не помог. Жар шёл изнутри, из самой сердцевины, где всё ещё горел стыд и тлела какая-то другая, запретная искра.

Я не могла лежать. Мне нужно было движение. Пространство. Что-то, что разорвёт эту петлю из мыслей.

Не думая о логике, о морозе за окном, о правилах, я скользнула с кровати. Ноги сами понесли меня. Я накинула первый попавшийся под руку свитер — большой, широкий, папин, который взяла с собой «на память о доме». Он пахло домом, стиральным порошком и чем-то неуловимо безопасным. Но сейчас эта безопасность казалась насмешкой.

Босиком, на цыпочках, я проскользнула к двери. Пол был ледяным, каждый шаг отдавался холодным уколом в подошву, заставляя вздрагивать. Рука сама нашла дверную ручку. Щелчок замка прозвучал для меня громче того самого хруста в лесу. Я замерла, прислушиваясь. Из комнаты учителей — тишина. Я выскользнула в коридор, как призрак, и побежала вниз по лестнице, едва касаясь ступеней.

Дверь на крыльцо была тяжёлой. Я уперлась в неё плечом, защёлка сдалась с глухим металлическим стуком, от которого по спине побежали мурашки. И вот я вывалилась на улицу.

Удар мороза был физическим. Он обжёг лицо, грудь, голые ноги до колен. Воздух оказался не просто холодным, а колючим, как иголки. Я вдохнула — и сразу закашлялась, от неожиданности и от того, как холодно стекленело в лёгких. Свитер, казавшийся таким тёплым в комнате, мгновенно стал тонкой, бесполезной тряпкой. Мороз тут же нашёл все щели, пробрался к коже, заставил меня сжаться в комок.

Я плюхнулась в старое плетёное кресло на крыльце. Оно жалобно заскрипело, будто протестуя против такой глупости — выходить зимней ночью в пижаме и свитере. Я обхватила себя руками, стараясь сохранить хоть каплю тепла, но тщетно. Дрожь пошла изнутри, мелкая, неконтролируемая. Зубы сами собой начали выстукивать дробь.

И в этом ледяном оглушении мысли наконец прояснились. Обострённо, ярко, как гравировка на льду.

Какой же я идиот. Совершенно идиот.

Не только бросилась к нему при первом же звуке. Так ещё и сейчас, как лунатик, выползла замерзать, потому что не могу справиться с собственными чувствами.

Он там, в тепле. Спит. Или не спит. Думает ли он обо мне сейчас? О моём дурацком, цепком объятии?

Я прижала ладони к лицу. Кожа была обжигающе холодной. А изнутри всё так же пылало. Этот контраст сводил с ума. Я опустила руки и уставилась на лес.

Теперь он не казался страшным. Он казался... равнодушным. Величественным и безразличным. Чёрная громада, поглотившая все страшилки, все шёпоты, все эха. Просто деревья и снег. И тишина. Такая полная, что в ушах начал звенеть собственный пульс.

И в этой ледяной, равнодушной тишине стало ясно самое главное. Страшно было не в лесу. Страшно было внутри. В этом несоответствии. В том, что я ношу с собой тёплую, пушистую куртку, а выхожу в тонком свитере. В том, что у меня есть миллион разумных причин идти вперёд одной, а всё тело, весь мой предательский инстинкт тянется назад, к нему, к теплу его руки, к знакомому запаху его куртки, к этому немому «я здесь», которое он сказал, даже не сказав ни слова.

Я замёрзла. По-настоящему. Пальцы на ногах онемели, спина сковывало ледяным панцирем. Пора было возвращаться. Забираться под одеяло, закрывать глаза и делать вид, что этого вечера не было. Что завтра мы снова просто два человека, которые «просто так» разошлись.

Я собралась встать, уже перенеся тяжесть тела вперёд, как вдруг услышала звук.

Не из леса. Из дома. Прямо за моей спиной.

Тихий, но отчётливый щелчок поворачиваемого ключа в замке внутренней двери. Потом — скрип половицы под осторожным шагом.

Я застыла в неестественной позе, полупривстав, не в силах пошевелиться. Холод сменился новой волной жара — на сей раз чистого, животного испуга. Учитель? Дежурный?

Дверь на крыльцо позади меня медленно, со скрипом, приоткрылась. Струя тёплого воздуха, пахнущего деревом и сном, коснулась моей спины.

Я не обернулась. Не могла. Просто сидела, сжавшись в комок, глядя в чёрную пустоту леса и чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу.

***

Сон не шёл. Он просто лежал, слушая, как Родионов посапывает, а Гришин шелестит страницами своей вечной книги. В ушах всё ещё гудело от вечера, а на ладони, кажется, сохранялось тепло её спины через толстый свитер. И тогда я услышал — не скрип половиц, а тихий, но такой знакомый шорох за дверью. Как будто кто-то крадётся. Я прислушался. Шаги были слишком лёгкими для Кирилла и слишком быстрыми для Гришина. И они удалялись вниз, по лестнице.

Сердце ёкнуло. Она.

Я не раздумывал. Накинул на пижамные штаны первую попавшуюся толстовку, наступил босыми ногами в холодные кроссовки и, не зашнуровывая, выскользнул из комнаты. Коридор был пустым и погружённым в синеватый полумрак от ночника. Я спустился, уже не стараясь быть тихим. Если это была не она, мне влетит за нарушение режима. Но какая-то внутренняя пружина толкала вперёд.

И вот я увидел её. Сидящую в плетёном кресле на крыльце, сжавшуюся в комок в одном тонком свитере. Она вся была очерчена лунным светом, падавшим на снег, — хрупкая, замерзающая тень. Я остановился в дверном проёме, и что-то болезненно сжалось внутри. От этой картины. От её беззащитности. Она даже не обернулась, только ещё сильнее съёжилась, услышав скрип двери.