Январские огни

Глава 9.Нельзя. Но это есть

Нас вызвали после завтрака. Не громко, не при всех, а тихо, как вызывают к директору. Кирилл, когда Марина Витальевна появилась в дверях и кивнула в нашу сторону, сделал такое лицо, будто видел призрака. Оля, сидевшая за своим столом, замерла с куском хлеба в руке. Полина положила руку ей на плечо — жест короткий, но я его заметил.

— Никольская, Орлов, — голос учительницы был ровным, без эмоций. — Пройдёмте. Вам слово.

Мы встали. Стулья заскрипели оглушительно в наступившей тишине. Я чувствовал, как десятки глаз впиваются в нашу спину, пока мы шли к выходу. Это было похоже на ту самую прогулку к эшафоту утром, только теперь — на казнь.

Она повела нас не в общую гостиную, а в маленькую комнатку, служившую ей кабинетом. Здесь пахло старыми книгами, пылью и строгостью. Она села за стол, сложила перед собой руки и указала нам на два стула. Мы сели, как провинившиеся первоклашки. Оля сжалась, уставившись в свои колени. Я пытался держать спину прямо, но внутри всё было пусто и холодно.

Марина Витальевна смотрела на нас. Долго. Молча. Так, что мне захотелось провалиться.

— Ну что, — наконец начала она, и её голос прозвучал тихо, но от этого не менее весомо. — Надеюсь, вы отдохнули от ночных прогулок? Набрались сил для размышлений?

Оля молчала. Я тоже.

— Я не буду повторять то, что говорила утром всем, — продолжила она, перебирая стопку бумаг на столе, будто ища наш личный дело. — Но с вами мне нужно поговорить отдельно. Потому что то, что я наблюдаю — это не просто нарушение режима. Это безрассудство. И, что хуже всего, — самообман.

Она подняла на нас глаза. В них не было злости. Была какая-то усталая, почти клиническая констатация факта.

— Вам по шестнадцать, — сказала она. — В шестнадцать лет кажется, что мир крутится вокруг одного взгляда, одного прикосновения, одной драмы. Что чувства, которые вы испытываете, — единственные и неповторимые. Поверьте мне, это не так.

Оля вздрогнула, будто её ударили. Я почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— Сейчас ваша главная задача — учёба. Построить фундамент для будущего. А что вы делаете? Тратите нервы, силы, время на… на что? На выяснение отношений, которые в вашем возрасте по определению не могут быть серьёзными. На тайные встречи, которые компрометируют и вас, и всю группу.

Она сделала паузу, давая словам врезаться поглубже.

— Любовь в вашем возрасте — это гормональный всплеск, ребята. Это химия. Красиво, да. Остро. Но это не фундамент. Фундамент — это знания в голове. Это аттестат. Это понимание, куда вы хотите двигаться. А вы, вместо того чтобы двигаться, увязли в сугробе собственных эмоций. И тащите за собой других.

«Других» — это, наверное, про Кирилла и Полину, про всю испорченную атмосферу.

— Вы думаете, вы первые? — в её голосе прозвучала горькая усмешка. — Я каждый год вижу такие пары. На каникулах, на выездах. И знаете, чем это заканчивается в девяти случаях из десяти? Слёзы, испорченная репутация и пробелы в учебной программе. А через год вы даже не вспомните, из-за чего была вся эта суета.

Её слова падали, как тяжёлые, ледяные капли. Они не жгли, они замораживали. В них была страшная, беспощадная логика взрослого, который уже всё видел.

— Я не буду вас дальше отчитывать, — она откинулась на спинку стула. — Вы не маленькие. Подумайте. Решите, что для вас важнее — сиюминутная драма или ваше собственное будущее. А чтобы было время подумать — займётесь полезным трудом. Олег Николаевич ждёт вас у крыльца. Он покажет, что нужно сделать.

Это было отпускание. Но не прощение. Мы молча встали и вышли. В коридоре я глотнул воздуха, но он не шёл в лёгкие. Слова «гормональный всплеск» и «не можете быть серьёзными» висели в ушах, как унизительный диагноз. Я посмотрел на Олю. Она шла, не поднимая головы, и грызла губу так, что на них выступила белая полоска.

Олег Николаевич ждал нас на крыльце, куря на морозе тонкую самокрутку. Увидев нас, он сплюнул снег, растоптал окунок и улыбнулся. Но улыбка была не весёлой, а какой-то… сосредоточенной.

— Ну что, молодые бунтари, — сказал он беззлобно. — Получили нагоняй? Не переживайте. Марина Витальевна у нас человек принципиальный. Всё по учебнику.

Он вздохнул, выпустив струю пара.
— А я, если честно, думал, вас заставит сочинение писать на тему «Что такое ответственность». Но она, видимо, решила, что физический труд вам сейчас полезнее. Философия, понимаете ли. Усталость тела очищает разум. Ну, или хотя бы отвлекает его от ерунды.

Он кивнул в сторону узкой, почти полностью занесённой снегом дорожки, что вела от калитки к дальнему сараю.

— Вот ваша задача. Расчистить. Лопаты там. Работайте не спеша, думайте о вечном. Или хотя бы о том, как не отморозить пальцы.

Он постоял ещё мгновение, глядя на нас поверх очков, а потом развернулся и ушёл в дом, оставив нас одних с двумя лопатами и белым, немым пространством, которое нужно было победить.

Мы молча взяли лопаты. Первые пять минут копали, не глядя друг на друга, отмеряя расстояние шагами. Снег был тяжёлым, слежавшимся. Работа поглощала всё внимание, выжигая стыд и горечь от только что услышанного. Оставалась только физическая реальность: скрежет железа о снег, ноющая спина, ледяной воздух, обжигающий лёгкие.

И вот, когда я уже начал входить в этот тупой, животный ритм, Оля вдруг остановилась. Оперлась на черенок лопаты и тихо, так тихо, что я почти не расслышал, сказала:

— А она… она ведь права. В каком-то смысле.

Я остановился тоже. Смотрю на неё. Она смотрела не на меня, а на бесконечную белую дорогу перед нами.

— Насчёт чего? — спросил я, хотя боялся услышать ответ.
— Насчёт всего, — она качнула лопатой, и ком снега свалился с неё. — Что это… несерьёзно. Что мы должны думать об учёбе. О будущем.

В её голосе не было согласия. Была усталая констатация, как у Марины Витальевны. От этого стало ещё больнее.

— И что? — моё собственное слово прозвучало грубо. — Значит, всё, что мы чувствовали… чувствуем — это просто «гормоны»? И можно вот так вот взять и выключить?