Январские огни

Глава 12.Вес вопроса

Физра после библиотеки стала не освобождением, а продолжением пытки. Мяч для волейбола, жёлтый и потёртый, летал над сеткой с монотонным, глухим стуком. Я бил по нему, принимал, перепасовывал Кириллу, но всё делал на автомате. Тело работало, мышцы напрягались и разжимались, а сознание витало где-то за пределами спортзала, в тишине между книжными стеллажами, где она сказала это уклончивое «подумаю».

Она играла на другой стороне сетки. Движения её были точными, но без обычного азарта. Она не кричала, не смеялась при удачных подачах, лишь изредка перекидывалась короткими репликами с подругами по команде. Каждый раз, когда мяч улетал в её зону, всё внутри меня замирало. Я следил, как она сконцентрированно готовится к приёму, как отбрасывает мешающую прядь волос, как мягко и технично отправляет мяч обратно через сетку. Между нами была только эта капроновая сетка с белыми ленточками, но она казалась непреодолимым барьером. Мы были частью одной игры, но на разных, строго разделённых территориях.

Звонок с урока прозвучал как спасение. Я, тяжело дыша, подошёл к скамейке у стены, где валялись наши куртки и бутылки с водой. Сел, откинув голову назад, чувствуя, как стучит сердце и ноют мышцы на руках от неудачных приёмов. Глоток воды из пластиковой бутылки был холодным и безвкусным. Я смотрел, как зал постепенно пустеет: кто-то бредёт в душ, кто-то торопливо одевается.

Мой взгляд снова, против воли, нашёл её. Она стояла чуть поодаль, поправляя резинку на волосах, о чём-то тихо говоря с Полиной. Полина что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя, а Оля лишь кивала, её лицо было спокойным и закрытым. И вдруг меня накрыло тяжёлое, ясное осознание. Она не хочет идти в кино из-за меня. Этот её уход, эта неопределённость — всё из-за той неловкости, того груза, что висит между нами. Кирилл со своим предложением хотел как лучше, а получилось только хуже — теперь ещё и они с Полиной втянуты в нашу дурацкую паузу.

Мысль зажглась, горячая и неотступная. Так нельзя. Я порчу всё. Не только наши с ней… что бы там ни было, но и их — Кирилла и Полину. Он так надеялся, так старался всё устроить. А я, как чёрная дыра, своим молчанием и своей тоской свожу на нет все его попытки. Нет, я не могу позволить себе быть таким эгоистом. Нужно поговорить. Просто поговорить. Не о чувствах, не о прошлом. О кино. Выяснить раз и навсегда. Если она не хочет — значит, не хочет. Я откажусь, скажу Кириллу, что у меня планы. Пусть они идут вдвоём. Это будет честнее.

Решение, хрупкое и нервное, придало какую-то призрачную твёрдость. Я резко встал, схватил свою куртку и направился к выходу, кивнув на ходу что-то Кириллу про «выйду подышать». Мне нужно было её догнать. Сейчас. Пока не струсил.

***

Холодный воздух после душного спортзала ударил по лицу, заставив вздрогнуть. Я поправила сползшую на лоб шерстяную шапку, глубже засунула руки в карманы куртки и спустилась по широким ступеням школьного крыльца. Под ногами хрустел серый, утоптанный снег, перемешанный с песком. Было тихо. Уроки кончились, основная толпа уже разбежалась.

Полину у подъезда ждал отцовский седан. Она, уже сидя на пассажирском сиденье, высунулась в открытое окно.

— Оль, точно не подвезти? Прямо по пути!

Я покачала головой, пытаясь сделать лицо беззаботным.

— Спасибо, нет. Хочу прогуляться, голова гудит после физры.

Полина посмотрела на меня чуть дольше, чем нужно, её взгляд был тёплым и слишком понимающим. Пожала плечами.

— Ладно. Дозвонишься. И… подумай хорошенько, хорошо?

— Хорошо, — кивнула я, и машина тронулась, оставив после себя клубы выхлопного пара, которые медленно таяли в морозном воздухе.

Я пошла. Не торопясь, нарочито медленно, стараясь растянуть это время одиночества. Тротуар был неровным, кое-где чёрнели проталины, обнажая асфальт. Я смотрела под ноги, на свои сапоги, и думала. Мысли кружились бесконечной каруселью: кино, его взгляд на биологии, слова «несерьёзно», мамин голос в телефоне, спрашивающий про подготовительные курсы в Питере, тепло его руки на моей спине у костра. Всё это сплелось в один тугой, неразрешимый узел. А в центре узла — он. Филипп. Который ничего плохого не сделал. Который просто… был. И был слишком близко. И его близость — самая страшная и самая желанная вещь одновременно — разрывала меня на части.

Я не слышала приближающихся шагов — они потонули в общем уличном гуле. Поэтому его голос прозвучал для меня неожиданно и громко, заставив вздрогнуть всем телом.

— Оля.

Я обернулась. Он стоял в двух шагах, слегка запыхавшийся, будто бежал. На нём была та же тёмная куртка, что и в поездке, волосы взъерошены ветром или его же собственной рукой. В его глазах читалась та самая решимость, что бывает у человека, перегнавшего свой страх. От этого стало ещё страшнее.

— Привет, — тихо сказала я, потому что нужно было что-то сказать.

— Можно… на пару минут? — Он сделал шаг вперёд, и мы пошли дальше по тротуару уже вместе, но не рядом. Между нами зияла дистанция — полметра холодного, насыщенного неловкостью пространства.

Шли молча несколько секунд. Это молчание было густым, тяжёлым, будто мы тащили за собой невидимый груз. Он первым не выдержал.

— Про кино… — начал он, и его голос прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Ты не хочешь идти. Это… это из-за меня?

Вопрос повис в воздухе, прямой и неуклюжий, как удар этим самым волейбольным мячом в грудь. Я почувствовала, как вся внутренняя муть моментально кристаллизовалась в холодный, острый ком. Да. Конечно, из-за тебя. Из-за нас. Из-за всего. Но выговорить это было невозможно. Это было бы слишком честно. Слишком больно. И слишком окончательно.

Я упрямо смотрела на грязный снег у своих ног, на проступившие из-под него жёлтые листья прошлогодней осени.

— Это тебя не касается, — выдохнула я. Голос прозвучал плоским, чужим. — У меня просто… забитые дни. И выходные тоже. Не могу точно ответить. Но я подумаю, правда.

Я лгала. Грубо и прозрачно. Выходные были пусты, как этот тротуар. В них было только это самое «подумаю». Но сказать «да» или «нет» было равносильно тому, чтобы сделать шаг в пропасть. Согласиться — значит снова впустить эту боль, этот хаос в свою жизнь, которую я с таким трудом пыталась привести в порядок после поездки. Отказать — значит окончательно захлопнуть дверь. И, кажется, похоронить что-то в нём. Я была не готова ни к тому, ни к другому.