Январские огни

Глава 14. Кино

Воздух в фойе кинотеатра был густым и липким от запаха жареного масла, сладкой карамели и дешёвого парфюма. Он обволакивал, навязывал праздничность, которая у меня внутри не находила никакого отклика. Я стоял рядом с кассой, украдкой разглядывая пестрящие на экране постеры, и чувствовал себя как на допросе. Кирилл, напротив, излучал энергию первопроходца, покоряющего Эверест.

— Смотри, этот про зомби в метро, — тыкал он пальцем в зелёно-кровавый постер. — Говорят, там оторвано голов штук десять. Или вот этот… психологический триллер. Девушка в зеркале. Похоже на дешёвую поделку.

Я кивал, не вслушиваясь. Мой взгляд цеплялся не за названия, а за стеклянные двери, ведущие с улицы. Сердце отчаянно стучало где-то в районе горла. Она придёт? После того нашего уличного разговора, после её уклончивого «подумаю»? Сомнение грызло изнутри. А вдруг она передумает? Вдруг сообщение Полине было просто способом отвязаться?

— Эй, Филь, ты чего молчишь? — Кирилл толкнул меня в бок. — Выбирай уже. Ужасы — это беспроигрышный вариант. Девчонки вжизни поприжимаются.

Он подмигнул, но в его ухмылке была трещина нервозности. Он тоже волновался. Всё это — его авантюра, его попытка склеить разбитое. И от моего одобрения зависело слишком много.

— Ладно, — выдавил я. — Пусть будет про зомби. Или про зеркало. Без разницы.

Без разницы. Всё было без разницы, кроме одного — увидеть её.

И вот стеклянные двери распахнулись, впустив порцию морозного воздуха и их. Сначала вошла Полина, оглядываясь по сторонам, с привычной лёгкой улыбкой. А за ней…

Мир в фойе сузился до размеров её фигуры. Она вошла, стряхивая с волос невидимые снежинки, и её взгляд, скользнув по залу, нашёл нас. Ненадолго. Она быстро опустила глаза, снимая тёмно-синее пальто. Под ним оказался свитер цвета морской волны, того самого оттенка, что был у неё на шапке на ярмарке. Чёрные джинсы, обычные сапоги. Волосы, светлые и чуть вьющиеся от уличной влаги, были распущены по плечам, обрамляя лицо. И это лицо… На щеках лежал яркий, чёткий румянец — то ли от мороза, то ли от смущения, то ли от быстрой ходьбы. Он делал её хрупкой, почти прозрачной, как фарфоровая куколка, которую боятся тронуть. Она что-то сказала Полине, и губы её дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Но глаза были серьёзными, даже грустными.

Я не мог отвести взгляд. Казалось, я забыл, как дышать. Это была она, но какая-то другая. Не школьница в форме, не испуганная тень на тротуаре, а… девушка. Выходящая в свет. И этот простой свитер смотрелся на ней изысканнее любого платья. Я чувствовал, как по спине пробегают мурашки, а в ладонях выступает холодный пот.

— О, наши красавицы! — оглушительно провозгласил Кирилл, разрывая заклинание. Он шагнул навстречу, и его бодрость казалась немного вымученной. — Мы тут уже почти решили. Фильм ужасов, последний сеанс. Не испугаетесь?

— Посмотрим, кто кого испугает, — парировала Полина, снимая своё розовое пальто. Под ним — розовый же свитер и синие джинсы. Они с Олей были как два контрастных цветка — один яркий и уверенный, другой нежный и закрытый.

Оля молча кивнула в ответ на вопрос Кирилла, всё ещё избегая прямого взгляда. Она повесила пальто в гардероб, и движение её руки было плавным, будто замедленным. Вся она казалась погружённой в себя, в какую-то свою, отдельную реальность, куда нам не было хода.

— Отлично! Тогда билеты на четверых, задние ряды, как договаривались! — Кирилл, воспрянув духом, поволок нас к кассе. Я шёл сзади, чувствуя, как каждый шаг отдаётся глухим стуком в висках. Она шла впереди, рядом с Полиной, и я видел, как прядь её волос колышется в такт шагам.

Покупка билетов, попкорна и колы прошла в каком-то сюрреалистичном тумане. Кирилл шутил, Полина подыгрывала, кассирша что-то бормотала. Я молчал. Оля молчала. Мы были двумя немыми полюсами в этом потоке нарочитой веселости. Я взял свой стакан с колой — холодный, запотевший — и почувствовал, как влага просачивается через бумагу к пальцам.

И вот мы двинулись в зловещий полумрак кинозала. Звучала тревожная, тихая музыка, на экране мелькали рекламные ролики. Задние ряды действительно были почти пусты. Кирилл, как режиссёр, распределял места: «Полина, садись сюда, я рядом. Оля, вот тут. Филь, ну ты рядом с Олей, защищай от зомби». Он сказал это так легко, будто речь шла не о нас, а о незнакомцах. Но в его глазах мелькнуло отчаянное: «Держись, приятель».

Мы сели. Кресла с глухим шуршанием приняли наши тела. Между моим и её креслом был подлокотник, который можно было убрать. Он остался на месте. Преграда. Символическая, но непреодолимая. Я поставил колу в подстаканник, положил пакет с попкорном себе на колени. Она сделала то же самое, аккуратно, почти беззвучно.

Тьма в зале стала почти абсолютной. Рекламы кончились. На экране возник логотип киностудии, и по залу пронёсся гулкий, зловещий бас. Фильм начинался.

Я не видел экрана. Я видел её. Видел, как в синем свете от экрана проступают контуры её профиля: прямой нос, пухлые губы, длинные ресницы, отбрасывающие тень на щёку. Видел, как она неподвижно сидит, уставившись вперёд, обхватив стакан с напитком обеими руками, будто ища в нём опору. Видел, как её грудная клетка едва заметно поднимается и опускается в такт дыханию.

С экрана донёсся душераздирающий крик, зазвучала напряжённая музыка. Рядом Полина вздрогнула и тихо ахнула. Кирилл что-то прошептал ей, и она слабо хихикнула в ответ. Их диалог, их общий страх и утешение висели в воздухе отдельным, тёплым пузырём.

А мы с Олей сидели в своём пузыре молчания. Наше одиночество было общим, но от этого не менее абсолютным. Между нами лежали не сантиметры, а целая вселенная из невысказанных слов, смутных воспоминаний и этого давящего, сладкого ожидания — чего? Что она посмотрит на меня? Что её рука случайно коснётся моей на подлокотнике? Что в следующую страшную сцену она, как Полина, инстинктивно дёрнется в мою сторону?

Но ничего не происходило. Она была как статуя. Только когда на экране внезапно выпрыгнуло из темноты чудовище с окровавленной пастью, её плечи слегка дёрнулись, и она замерла ещё больше, будто вжавшись в кресло. Моя собственная рука непроизвольно дёрнулась, желая лечь ей на руку, успокоить. Но я сжал её в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Нельзя. Ты её только спугнёшь.