Январские огни

Глава 15.Немой диалог

В кафе пахло жареным кофе, корицей и топлёным молоком — уютным запахом, который сейчас казался мне назойливым и фальшивым. Мы уселись в углу на кожаном диване: я, Оля, а напротив — Кирилл с Полиной. Стеклянный столик был холодным даже на ощупь.

Пока наши друзья с преувеличенной серьёзностью изучали меню, перешёптываясь и тыча пальцами в разноцветные картинки десертов, между нами с Олей повисла та самая густая, медообразная тишина, знакомая ещё с костра. Она сидела, откинувшись на спинку, и смотрела в окно, где моросил противный осенний дождь. Её пальцы — тонкие, с коротко остриженными ногтями без лака — бесцельно водили по конденсату на стакане с водой, оставляя мутные следы.

Мне нужно было сказать что-то. Что угодно. Шум кофемолки, смех на кассе, голос баристы — всё это было громче нашего общего молчания.

— Ты... всё ещё смотришь в сторону Питера? — спросил я, и мой собственный голос прозвучал хрипло и глухо, будто я долго не говорил. Я тут же пожалел. Опять это. Опять этот больной, изъезженный вопрос, который вел нас в никуда.

Оля медленно отвела взгляд от окна. Не на меня, а куда-то в пространство перед собой.

— Всё по-прежнему, — ответила она ровно, без интонации. — Мама уже договорилась о просмотре квартиры. Всё идёт по плану.

«По плану». Эти слова резанули меня сильнее, чем если бы она крикнула. В них была вся её новая, отстранённая жизнь, в которой не было места случайностям. И уж тем более — мне.

— Оль... — имя сорвалось с губ само, шёпотом, полным той старой, невыносимой мольбы. Кирилл на секунду оторвался от меню, мельком глянул на меня, и в его взгляде читалось: «Держись, приятель. Не сейчас». Но я не мог. Тишина давила, и этот вопрос, чёртов вопрос, который жёг меня изнутри все эти месяцы, вырвался наружу, будто его выпихнули пинком. — Почему? Ну, почему ты захотела расстаться? По-настоящему. Не «просто так». Не «надо учиться». Что случилось?

Я смотрел на неё, впиваясь взглядом в её профиль, ища хоть какую-то трещину в этом ледяном спокойствии. Её губы сжались в тонкую, бледную ниточку. Веки дрогнули. Она не ответила. Просто сидела, и казалось, что она даже перестала дышать. Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать. Её молчание было громче любого крика, болезненней любой обиды. Оно было стеной, в которую я бился снова и снова, и снова разбивал лоб.

И тогда она резко, почти механически, схватилась за свою сумочку. Её движения были отрывистыми, лихорадочными.

— Извини, мне нужно... срочно позвонить маме. По поводу документов, — проговорила она, даже не глядя в мою сторону, и голос её звучал неестественно высоко и фальшиво. — Я сейчас.

И она встала, обходя стол, и почти побежала вглубь зала, к указателю с силуэтом женской фигурки. Я смотрел ей вслед, и внутри всё обрушилось в чёрную, бездонную яму. Кирилл тяжело вздохнул. Полина отложила меню, и её взгляд, полный тихой грусти и понимания, встретился с моим. Они всё видели. Слышали моё поражение. И от этого было в тысячу раз хуже.

***

Дверь в кабинку щёлкнула с таким громким, оглушающим звуком, будто за мной захлопнули клетку. Я щёлкнула задвижку, и только тогда позволила телу обмякнуть. Не садясь, а скорее оседая на холодную крышку унитаза, я упёрлась локтями в колени и вжала лицо в ладони. В ушах стоял оглушительный звон, а в груди колотилось что-то горячее и колючее, полное стыда и паники.

«Захотела... Почему ты захотела...»

Его слова, тихие и надтреснутые, жгли мозг, как раскалённая проволока. Как я могла ему это объяснить, если сама не понимала до конца? Это была не одна причина. Это был клубок. Мамины ожидания, которые давили сильнее школьного рюкзака. Питер — сияющая, пугающая бездна. Страх, что наша лодка разобьётся о первые же взрослые бури. Мысль, что я стану для него якорем, грузом, который помешает... И этот другой, самый страшный, мелкий и подлый страх — страх потерять себя в нём. В его любви, в его привычном тепле, в этом мире «мы», где не оставалось места для одинокого «я».

Но Боже, как же я себя за это терзала. Каждую ночь. Каждую тихую минуту. Это была не праведная боль расставания, а грызущее, ядовитое чувство вины. Я сама разрушила что-то хрупкое и прекрасное. Я сделала нас обоих несчастными.

Я закрыла глаза, и тьма под веками тут же ожила.

Не холод кафе, а колючий, обжигающий мороз. Не гул голосов, а смех — его и мой — смешивающийся в одно радостное, нелепое эхо. Мы лежим на льду, в куче пуховиков и рук. Я на нём, щекой к его лопатке, и сквозь толстую ткань чувствую биение его сердца — бешеное, как у зайца. Мы не пытаемся встать. Мы просто лежим и смеёмся, и мир сузился до белого пара от нашего дыхания, до этой общей, дурацкой неловкости, которая оказалась теплее любого уютного кафе. Его рука лежит у меня на спине, тяжело и уверенно. «В порядке мы... в полном порядке», — сквозь смех говорит он, и в этих словах нет ни капли сомнения, ни капли того ужасного вопроса, который он только что задал. В тот миг не было ни Питера, ни мамы, ни будущего. Было только «сейчас», и оно было совершенным.

Картинка сменилась резко, как кадр в монтаже.

Абсолютная темнота, разорванная вспышками экрана. Вопль из динамиков, леденящий душу. Моё тело, вздрогнув, само ищет спасения — и находит его в его стороне. Я вжимаюсь в его плечо, пряча лицо. И его рука... его рука не отталкивает, не замирает в нерешительности. Она твёрдо и нежно ложится мне на спину, между лопатками. Принимает всю мою панику. Держит. В этом прикосновении не было вопроса. Не было «почему». Было простое, немое «я здесь». Защищаю. Принимаю. Даже сейчас. Даже после всего.

В кабинке пахло хлоркой и искусственной сосной. Я сидела, сжавшись, и по щекам текли горячие, солёные слезы. Я так сильно хотела вернуться в любой из этих моментов. В тот смех на льду. В ту тёмную безопасность кинотеатра. Вычеркнуть все эти месяцы боли и недоговорённостей.

Внезапно раздался резкий, настойчивый стук в дверь. Я вздрогнула, сердце ёкнуло и упало. Не бариста, не чужая тётенька.