Январские огни

Глава 17.Последний танец

Воздух в школьном актовом зале был густым, как кисель. Он вязко колыхался, сотканный из запаха дешёвого парфюма, пригоревшего от утюга нейлона, сладкой газировки и пыли, поднятой с пола сотнями ног. Выпускной. Казалось, ещё вчера мы, продрогшие и возбуждённые, вываливались из автобуса после той зимней поездки, а сегодня уже стоим здесь, в наглаженных рубашках и неудобных туфлях, жуя слова «прощай, детство» — слова, которые произносили с пафосом на сцене, а в кулуарах повторяли с иронией, пряча под ней настоящую, щемящую панику.

Я держался в стороне. У стены, возле открытого окна, откуда доносился тёплый, пьянящий запах июньской сирени — наглый и живой посреди этой искусственной карнавальной вакханалии. Я смотрел на зал. На сияющие, взволнованные лица девятиклассников, которые завтра перестанут быть одноклассниками. На учителей, пытающихся сохранять торжественность, но уже расслабленных предвкушением каникул.

И, конечно, на них. На Кирилла и Полину.

Они были в центре зала, у импровизированной танцплощадки, где мигал разноцветный шар-дискотека, отбрасывая на стены дешёвые, ликующие блики. Кирилл, в своей единственной «парадной» рубашке с коротким рукавом, жестикулировал, что-то громко рассказывая. А Полина, в лёгком голубом платье, слушала его, подняв голову, и улыбалась. Не той своей обычной, сдержанной улыбкой, а широкой, открытой, от которой у неё загорались глаза. Она что-то сказала в ответ, и Кирилл закинул голову и рассмеялся — так громко и искренне, что звук пробился даже сквозь гулкий бас из колонок.

Они выглядели… цельно. Как две части одного пазла, которые наконец-то сошлись. За эти несколько месяцев что-то между ними щёлкнуло, перезапустилось после общей истории с нами. Теперь у них была своя дорога, свои шутки, свой, отдельный от всего мира, смех. И я, наблюдая за ними со своей стены, чувствовал не зависть. Скорее — отстранённое, горьковатое удивление. Как будто смотрю на экран, где идёт фильм про других людей. Кирилл иногда оборачивался, искал меня взглядом, махал рукой: «Филь, иди к нам!». Я кивал, делал вид, что вот-вот подойду, но оставался на месте. Мне было не по себе там, в эпицентре этого веселья. Я был как сломанный прибор, который улавливает праздник только как набор разрозненных, слишком громких сигналов: визг, музыка, смех. Ничего не складывалось в единую, радостную картину.

Потому что мой внутренний радар, настроенный на одно-единственное существо в этом зале, молчал. Вернее, он не молчал. Он болезненно щёлкал, фиксируя пустоту. Я знал, что она здесь. Где-то. Но я боялся искать её взглядом. Боялся увидеть то же самое отстранённое выражение, что было у неё последние месяцы — выражение человека, который уже мысленно живёт в другом городе, в другом времени.

Я взял со столика очередной пластиковый стаканчик с тёплой, сладкой шипучкой, сделал глоток. Вкус был приторным и противным. И тогда, решив, что хватит пялиться на чужое счастье, я всё-таки позволил глазам медленно, предательски, поплыть вдоль стен, по углам, по тёмным проёмам дверей. Искать не её лицо, а её силуэт. Тень. Признак.

И нашёл.

***

Зал гудел, как гигантский, перегретый улей. Музыка, смех, визг, лязг посуды — всё это сливалось в один сплошной, оглушающий фон, против которого моё собственное молчание казалось особенно громким. Я стояла в углу, в тени от тяжёлой бархатной портьеры, которая пахла пылью и театральной историей. Отсюда, из моего импровизированного убежища, всё было видно как на ладони, но ничто не доставало.

Я наблюдала. Это было моей привычной, почти профессиональной ролью последнее время — ролью наблюдателя. Наблюдала, как носятся взволнованные одноклассницы, поправляя друг на друге пряди и платья. Как мальчишки, нелепо важные в костюмах, кучкуются у стола с напитками, обсуждая что-то своё. Видела Полину и Кирилла в центре зала. Они сияли. От них исходили такие лёгкие, такие понятные вибрации счастья, что на душе становилось и тепло, и невыносимо одиноко. Я радовалась за неё. Честно. Но это была радость через толстое стекло.

Я была здесь физически. В этом самом платье, которое мама купила «на выпускной, всё-таки важное событие». Оно было красивым, голубовато-сиреневым, но сидело на мне как чужое. Я чувствовала его каждую складку, каждое прикосновение ткани к коже, и это только усиливало ощущение, что я — манекен, наряженный для этого спектакля под названием «Прощание с детством». А настоящее прощание, тихое и страшное, уже случилось. Оно случилось в пустой комнате, в последнем взгляде на родной переулок из окна поезда, в том долгом, беззвучном поцелуе у подъезда, который до сих пор горел на губах как клеймо.

Всё было решено. Билеты лежали в сумке мамы. Квартира в Петербурге ждала. Будущее, распланированное не мной, раскинулось впереди ровной, серой, безопасной дорогой. А здесь, в этом углу, оставалась только я — девушка, которая когда-то любила кататься на коньках и боялась леса у костра. И которая сейчас просто не знала, куда деть себя на этом празднике, где у каждого было своё место, а у неё — только этот угол.

Я машинально провела ладонью по прохладной ткани платья, и взгляд сам поплыл дальше, выискивая в толпе знакомые черты. Не Полину. Не Кирилла. Его. Я знала, что он здесь. Чувствовала его присутствие на каком-то животном уровне, как чувствуют приближение грозы. И нашла его быстро. Он стоял у противоположной стены, у окна, с пластиковым стаканчиком в руке. Смотрел не на танцующих, а куда-то в пространство перед собой, и всё его существо кричало об отстранённости, о той же самой неловкости гостя не на своей свадьбе. Он был таким же островком тишины в этом море шума. Моим островком. Только между нами простирался целый океан — бурлящий, светящийся, непроходимый.

И тогда он поднял глаза. Не сразу. Сначала его взгляд, блуждающий и скучающий, скользнул по стенам, по потолку, и наконец, будто наткнувшись на магнит, остановился на мне. Через весь зал. Через музыку, через танцующих, через наши общие месяцы молчания и боли. Я замерла. Не отвела взгляда. Не смогла. В его глазах не было вопроса. Не было даже удивления. Была только та самая, знакомая до боли усталость. И в ней — тихое, беззвучное признание: «Да. Ты тоже здесь. И нам обоим неловко».