Янычар и Мадина

Глава вторая

К середине XVII века Османская империя обладала огромными территориями на трех материках и продолжала вести бесконечные войны, как за завоевание новых земель, так и за удержание прежних. На сей раз турецкая армия отправилась в поход против иранцев, которые претендовали на прикаспийские владения Османской империи. Волею судьбы путь войска пролегал через аул, в котором жила Мадина. Турки не собирались сражаться с черкесами; в худшем случае они забрали бы хороших лошадей и угнали в плен с десяток красивых женщин.

В середине дня войско сделало привал, и вскоре над лагерем заструился ароматный дымок готовящегося плова. Для командиров были раскинуты шатры, простые воины расположились вокруг костров. Молодежь, как водится, сидела отдельно: не оттого, что таков был обычай, просто у молодых янычар были свои интересы, свои разговоры и шутки. Души многих из них пока не огрубели от войны, а в сердцах еще жили юношеские мечты. Кое-кого интересовала не только военная добыча, но и окружающая природа, обычаи тех стран, через которые пролегал их путь.

— Я никогда не видел таких высоких гор, — задумчиво промолвил молодой воин по имени Бекир, глядя на острые зубчатые гребни. — А может, и видел…

— Ты что, не помнишь? — произнес другой, зачерпывая пригоршню горячего рассыпчатого плова и с наслаждением отправляя в рот.

Обычно питание янычар было довольно скудным — вяленая или сушеная баранина, хлеб, лук, да вода, но в сложных, требующих выносливости и сил походах и перед важными битвами их кормили вкусно и сытно.

— Может, и не помню! Разве ты знаешь, Ахмед, о том, где родился и к какому народу принадлежишь? — вполголоса произнес Бекир и опасливо оглянулся.

Об этом не было принято говорить — если его слова услышит ага[1] или его приближенные, наказания не избежать.

Его товарищ равнодушно пожал плечами, но Бекир не успокаивался.

— Вот ты, Мансур! Неужели ты никогда не задумывался о том, кто ты на самом деле? — обратился он к другому янычару, и тот спокойно сказал:

— Я воин Аллаха. Он направил меня на истинный путь и научил всему, чего я не знал.

— Говорить с тобой все равно, что беседовать с муллой[2]! — рассмеялся Бекир и махнул рукой.

Мансур ничего не ответил. Его считали неразговорчивым и нелюдимым. Нельзя сказать, что он сторонился товарищей, — так или иначе, им приходилось жить в одной казарме, — но никогда не затевал разговоров, и никто не знал, о чем он думает. Он слыл искусным воином: говорили, что выпущенная им стрела летит дальше ружейной пули и что удар его сабли способен разрубить человека на две половинки. Он служил в пехоте, но при этом прекрасно ездил верхом и отлично плавал. Мансур был безжалостен к врагам, неприхотлив и вынослив, как и подобает настоящему янычару, но при этом странно равнодушен к деньгам и военной добыче. Казалось, он воюет лишь для того, чтобы воевать.

Лицо Мансура не было смуглым от природы, но оно загорело и обветрилось в походах. Большие синие глаза под темными ресницами и бровями были бы очень красивы, если б не застывшее в них выражение ледяной отрешенности. Он беспрекословно подчинялся воинской дисциплине, никогда не нарушал приказов. Его нельзя было обвинить в кровожадности — он не убивал стариков и детей, не насиловал женщин. Это был истинный воин, не задающий вопросов о том, какова природа отношений между Богом, человеком и миром, смело и без оглядки идущий вперед и не ищущий для себя иной доли.

— Говорят, здесь живет воинственный народ, — сказал Бекир. — Если так, нам придется нелегко — попробуй-ка, повоюй в незнакомых горах!

— Мы идем сражаться с иранцами, — заметил Ахмед. — Эти земли без того наши. К тому же что тут возьмешь? Посмотрите вокруг! Всюду лишь голый камень… Едва ли в таком месте живут богатые люди!

— Здесь есть то, что есть везде. Женщины! — вкрадчиво произнес Бекир. — Сам ага говорил о том, что горянки дивно хороши!

Янычары любили поговорить о женщинах — как о небесных девах, так и о земных красавицах. Согласно закону, они не имели права жениться, хотя высшие чины, как правило, содержали наложниц и имели детей. Остальные довольствовались случайными связями и нередко брали женщин силой.

Мансур не принимал участия в беседе. Однажды, в Венгрии, он решил последовать примеру товарищей: поймал на улице красивую девушку, приволок в пустой дом и бросил на кровать. Молодой воин был много сильнее и без труда справился бы с ней, но его остановило выражение ее глаз, полное такого отчаяния и страха, какое не способно выразить слово. Увидев взгляд несчастной пленницы, Мансур подумал о том, что на его душу ляжет несмываемая печать угрызений совести. Он разжал руки и отпустил девушку. Позднее, в Стамбуле, вездесущий Бекир показал Мансуру дом молодой христианки, с которой можно легко сговориться за пару десятков акче[3].

Хотя на сей раз все происходило по обоюдному согласию, и молодой янычар заплатил даже больше обычного, проведя с ним нескольких ночей, девушка попросила Мансура больше не приходить в ее дом. В его молчаливости и мрачности ей чудилось что-то пугающее и безжалостное. А Мансур сделал вывод, что не нравится женщинам, и постарался не думать о них, а свои юношеские силы и пыл расходовал в военных упражнениях, походах и битвах.

Вдоволь насытившись, наговорившись о женщинах, янычары принялись устраиваться на ночлег, предварительно договорившись о том, кто и когда будет стоять в карауле. Ночи в горах были холодны, и воины завернулись в овчины.